Глава 3. Феникс

Феникс 2006

«Это надо пережить, это надо пережить…»

Под проливным дождём я бегу по узкой горной тропинке и, как мантру, повторяю эти слова. Повторяю по-русски, чтобы не забыть родную речь. Несмотря на толпу академиков, призванных меня развивать и образовывать, мне иногда кажется, что я дичаю и тупею в этой глуши.

Прошлым летом, после годовой ссылки, Демон увёз меня в Таиланд на целых две недели. Мы жили в одном из самых живописных мест этой экзотической страны, в собственном отеле Демона, что, кстати, для меня стало новостью. И двенадцать дней я спала, ела и просто валялась в позе морской звезды. На «спасибо» меня не хватило, да и благодарности я не ощущала ни на крупицу.

Учитель Хенг потом долго лютовал и высказывал Демону, что непозволительно так меня расхолаживать. Хорошо ещё, что Демон его с собой взять не догадался, иначе накрылись бы мои сонные каникулы. Самому-то Хенгу никакой отпуск не требовался, этот монстр готов был изводить меня триста шестьдесят пять дней в году. И отлучался он из Феникса всего дважды – выбирался в Тибет на сходняк таких же отбитых фанатиков, как и он сам. И обе его поездки совпадали с моими летними каникулами.

Этим же летом Хенг настаивал на том, что трёх дней мне за глаза хватит на отдых. К счастью, Демон не был настолько безбашен и выбрал компромиссный вариант. Десять чудесных дней мы провели во Вьетнаме, но я за эту поездку запомнила только сны.

Вот и промелькнуло очередное лето, и три года неволи из обещанных восьми уже позади. Осталось всего пять лет. Хм, всего. Если все они пройдут под наставничеством маньяка Хенга, то, боюсь, я достигну той степени очищения разума, что в нём станет пусто и стерильно, как в банке для консервации.

Но я обязана всё это выдержать и пережить ради Реми, ради памяти о мамочке, ради моей мечты – вернуться на Родину успешной и сильной. И даже ради Доминика, который стал мне за эти годы родным.

Этим летом Демон перед вылетом во Францию сказал, что Доминик здесь слишком задержался и для него найдётся более достойное занятие, чем нянчиться с Реми и пускать слюни на мою задницу. Как же мне было обидно слышать эти слова, зачем он так о Доминике – парень заботится обо мне, как о младшей сестрёнке. А ещё мне стало страшно, что Демон исполнит задуманное и лишит меня единственного друга.

Тогда в панике я рассказала обо всём Доминику, а он так посмотрел на меня… Я вдруг сразу осознала, чего именно боится Демон. Господи, неужели я настолько здесь одичала, что перестала замечать очевидное? Мой верный заботливый Ники смотрел на меня совсем не как на младшую сестрёнку. Он видел во мне женщину, и взгляд его был голодным, ощупывающим и… пугающим.

– Малыш, я тоже очень боюсь, что босс отзовёт меня отсюда. Я его даже понимаю. И знаешь, Демиан прав, но я буду очень стараться держать себя в руках. Хотя, видит Бог, насколько это тяжело.

– Ник, а что же теперь делать? – растерянно спросила я.

Я не понимала, как мне относиться к такому Доминику, не представляла, как теперь изменятся наши отношения.

Доминик всё решил за нас обоих, не дав мне ни подумать, ни опомниться.

– Ди, я понимаю, что ты ещё маленькая, а я намного старше тебя. Но у меня никогда не получалось относиться к тебе, как к ребёнку. Нет, ты только ничего не подумай, у меня раньше и в мыслях не было… Но здесь, в Фениксе, я понял, что люблю тебя и по-другому уже никак.

Какая же я дура, как я могла не замечать этого?! Как в замедленной съёмке, я увидела приближающееся лицо Ника. Теперь я видела только его глаза и сейчас огромные зрачки затопили всю мшистую зелень радужек. Я ещё успела подумать, что уколюсь об его прямые, длинные ресницы. «Не колятся», – промелькнула мысль в тот момент, когда его губы накрыли мои. Ник целовал меня требовательно, неистово, жадно. А я, кажется, даже отвечала, вернее, интуитивно пыталась подстраиваться.

Доминик отстранился внезапно и внимательно посмотрел мне в глаза. Ну, что не так-то? По иронии Ник задал мне тот же вопрос:

– Что не так, малышка?

Это он что сейчас имеет в виду? Я, что ли, сделала что-то неправильно?

– Ники, я не понимаю… Прости, но у меня совсем нет опыта в поцелуях.

– Как это? – Доминик нахмурился и недоверчиво уточнил: – Ты не целовалась раньше?

Алло, дяденька, мне шестнадцать лет, а за последние три года выбор был невелик. Да мне как-то и некогда было репетировать. Ах, да – у меня ведь есть ребёнок, а значит, обязан быть и некоторый опыт тесного общения с противоположным полом. Вот только неувязочка вышла – страстные поцелуи не входили в тот пакет услуг, либо я о них благополучно забыла.

– Я целовалась, Ник, один раз – когда улетала в Париж. Витёк, мой партнёр по танцам поцеловал меня. Но поцеловал не так, как ты…

– Но я не понимаю, Ди, а как же Реми, ведь ты… у тебя…

Я прямо-таки наслаждалась замешательством мужчины, который не знал, как бы помягче сказать, что я уже давно не невинная девочка. Вот пусть заодно и подумает, как же это я нецелованной осталась. Хотел бы знать – давно бы спросил. Скорее всего, ему я призналась бы. Но Ник предпочёл сам домысливать и ещё неизвестно, в каком образе он меня представлял – Лолитой или Джульеттой. А может, он и насчёт своих чувств ко мне ошибается?

‍‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‍– В тот раз, Ники, обошлось без поцелуев, – ответила я очень язвительно, – но, как видишь, даже без них Реми у меня получился – что надо.

Продолжать этот разговор я больше не хотела и сбежала к Же-Же, оставляя парня в растерянности. Пусть теперь ломает голову и придумывает причины моего странного поведения, моей неопытности и моей злости. Или, наконец, задействует свой размякший от безделья мозг и задаст уже правильные вопросы. Ну, а я займусь пока этикетом.

Причину своей злости я и сама поняла не сразу. Доминик ведь не пытался меня обидеть или оскорбить. А ещё он сказал, что любит меня. Меня, шестнадцатилетнюю девчонку, любит двадцатишестилетний мужчина. Это странно, удивительно, но нисколько не обидно. Он такой взрослый, опытный, а я совсем неумелая. И как же мы теперь с ним будем общаться? Мы ведь больше не сможем дружить, как раньше…

Доминик сказал «люблю, и по-другому уже никак». Вот оно – «по-другому никак»! Он лишил меня единственного друга – себя. И как теперь вернуть эту лёгкость в общение между нами? Вот чёрт, теперь по-другому никак. Я зла, как дракон!

Уже целых две недели я избегаю общения с Домиником, благо, это не сложно с моим насыщенным графиком. Я просто не понимаю, как нам взаимодействовать. Но хуже всего, что я всё время вспоминаю его поцелуй, и мне совсем не нравится реакция моего тела на эти воспоминания. Сколько бы я не бегала от Ника, от себя убежать никак не получается. Ник мне нравится. А если быть совсем откровенной – этот парень мне очень нравится и уже давно. Только осознала это я лишь сейчас, и теперь очень хочу ещё раз ощутить на своих губах вкус его поцелуя.

*****

«Это надо пережить, это надо пережить…»

До ручья осталось метров триста. Дождь льёт, как из ведра, и застилает глаза. На мне даже сухой нитки не осталось, а под ногами ужасная слякоть. Ноги скользят и разъезжаются, но я изворачиваюсь, балансирую и каждый раз избегаю падения в грязь.

До ручья ещё метров сто. Какое к демоновой бабушке омовение – я и так под водопадом. Конец сентября выдался прохладнее, чем обычно, и противный дождь льёт почти каждый день. Но я не чувствую холода. Мне жарко, потому что бежать сегодня особенно трудно. И нет – я не устала, мышцы давно уже привыкли к большим нагрузкам, но скользкая дорога не позволяет расслабиться.

А вот и вожделенный ручей. Может, прямо в одежде искупаться? А что – вряд ли Хенг об этом узнает. Но режим и каждый пункт моего расписания у меня уже в крови, и я отбрасываю крамольные мысли. Быстро снимаю грязную мокрую одежду и ступаю в ледяную воду. Привычно абстрагировавшись от болезненно покалывающих ощущений на коже, я совершаю свой ежедневный ритуальный заплыв.

Полотенце сейчас мне точно не пригодится, оно тут же полностью вымокнет под дождём, стоит мне извлечь его из кожаного рюкзачка. Я надела трусики и принялась полоскать в ручье спортивные штаны и футболку. Позади громко хрустнула ветка, заставив меня обернуться. Страха не было, но зато каково было моё удивление, когда из-за деревьев вышел Доминик и сделал несколько шагов в мою сторону.

О том, что я раздета, даже не сразу вспомнила, и поняла это лишь по взгляду мужчины. Нет, вовсе не смущённому взгляду, и смотрел он отнюдь не в мои прекрасные очи – этот… мой добрый и заботливый друг, мой верный защитник жадно пялился на мою обнажённую грудь.

Таких взглядов я видела великое множество даже когда была ещё ребёнком. И позднее – в Париже, и даже здесь – в этой китайской дыре мужчинами управляли инстинкты. Ни слабый серый рассвет, ни завеса проливного дождя не смогли скрыть от меня этот похотливый взгляд голодного самца.

Лишь на секунду в голову закрались страх и сомнение, но тут же были сметены негодованием. Подхватив мокрую футболку, я прикрыла ею грудь и с вызовом взглянула на парня.

– Ники, дружочек, а не рановато ли ты по грибы собрался, и где, мать твою, ты потерял своё лукошко?

– Ди, ты невероятно красивая, – проигнорировав мой издевательский тон, хрипло произнёс Доминик.

Приблизившись почти вплотную, он медленно протянул руку к моему лицу. Осторожно убрав налипшие мокрые пряди, Ник погладил меня по щеке, осторожно провёл пальцами по шее, ключицам, и теперь поглаживал побелевшие костяшки моих пальцев, сжимающих футболку.

Я же, как заворожённая, следила за его рукой, а моё тело наполняли новые, неведомые мне ранее, ощущения. Я отчётливо понимала их природу, но совершенно не желала им противиться. А ради чего? Во имя какой-то там великой цели, к которой готовили меня Демон со своим дурным учителем? Да мне даже смысл моего пребывания здесь не понятен.

Возможно, я уже скоро осознаю все четыре истины древней философии и, пройдя по Восьмеричному пути, достигну нирваны, и забудусь в ней, так и не познав греха. Тогда, пожалуй, мне стоит поторопиться и куснуть запретный плод.

Я решительно опустила руки, которыми придерживала футболку у своей груди, и прошептала:

– Дотронься до меня, Ники.

Из горла парня вырвался резкий рваный вздох, на который моё тело откликнулось каждой клеточкой. Моё дыхание участилось настолько, словно я промчалась километров двадцать навстречу своему искушению.

Подрагивающие пальцы Ника обвели контуры моей груди, едва касаясь. От этого невинного прикосновения моя грудь как будто стала больше, а тёмные соски, как две маленькие пики, нацелились на Доминика. Внизу живота что-то тянуло щекотало и закручивалось… Так вот вы какие – бабочки!

Мне захотелось скрестить ноги, а ещё дёрнуть за волосы этого парня и притянуть его губы к своей груди. Почему он ничего не делает? Я прикрыла глаза, стараясь сосредоточиться на собственных ощущениях. Ну же, Ники, чего ты медлишь?

– Прости, малышка, так нельзя, – Доминик обнял меня за плечи и прижал к себе. – Мне очень трудно не прикасаться к тебе, почти невозможно, но нам надо подождать.

– Да ну? – взвилась я. – Выходит, зря я так надеялась, и пять километров к тебе мчалась, чтобы отдаться? А теперь разделась вот, уговариваю…

– Не злись, малыш, я идиот.

– Я тебе не малыш, понял? – изо всех сил я оттолкнула от себя Доминика. – А вот ты действительно идиот, и прав Демон, засиделся ты здесь слишком!

Я с остервенением натягиваю на мокрое тело мокрую одежду, а мой несостоявшийся соблазнитель смотрит на меня глазами, полными отчаяния. Вот же придурок, зачем он всё испортил? И зачем вообще припёрся? Сволочь! Целовал, в любви признавался, а теперь вдруг решил выследить меня голую, чтобы объявить, что нам надо подождать. И это хвалёная мужская логика? Ненавижу мужиков!

‍‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‍- Девочка моя, прошу, пожалуйста, давай не будем ссориться, - тихо попросил Доминик.

- Узкорылая крокодилица - твоя девочка! - я подхватила свой рюкзак и рванула прочь.

Вот гадство - ещё и к Хенгу опоздала!

Вымыв ноги и быстро переодевшись в сухую чистую одежду, я тщательно убрала под косынку мокрые волосы и направилась к Мастеру в дом. На сушку волос времени просто нет. Но заболеть мне не страшно, в этом загадочном месте меня никакая простуда не берёт, и все страшные вирусы дохнут ещё на подлёте.

Приготовление завтрака обычно занимает совсем немного времени, но от одного вида этого попугайского корма меня начинает тошнить. Каша из чумизы с небольшим добавлением картофеля уже более двух лет составляет мой неизменный утренний рацион. О соли и сахаре даже и мечтать не стоит.

Давно, ещё на первом году моего пребывания здесь, я рискнула проявить недовольство по поводу однообразия в еде. Как ни странно, Хенг меня не прибил на месте за вольномыслие. Но зато весь следующий месяц завтракала я лишь четырнадцатью сырыми зёрнышками дикого риса. И даже без глоточка воды! И эта жалкая щепотка зёрен была единственной снедью, что наполняла мой желудок до самого обеда.

Хенг тогда даже снизошёл до объяснения, и я узнала, что такая диета позволяла шаолиньским монахам сохранять силу и долголетие. А почему только четырнадцать зёрен? Ну, это же элементарно – по количеству прожитых лет. Спрашивается, какая сила от такого скудного завтрака? И на фига мне нужно такое долголетие, если всю жизнь придётся провожать голодным взглядом диких голубей и завидовать бродячим собакам, промышляющим на помойке.

Воображение живо нарисовало праздничный завтрак в свой столетний юбилей – горстка сырых твёрдых зёрен со свечкой в центре для обозначения торжественности момента. Я бы, к примеру, предпочла свечку сжевать, чем давиться сотней сырых рисинок.

Когда же, после жёсткой диеты, мне снова была предложена альтернатива в виде раскритикованной мной каши, я была безмерно счастлива. А заодно утвердилась в понимании, насколько всё в этом мире относительно.

Когда с приготовлением сегодняшнего завтрака было покончено, то на медитацию оставалось не более двадцати минут. До завтрака Хенг обычно не появлялся, но почему-то старый хрыч всегда знал, что происходит на его территории в его отсутствие. И я даже не сомневалась, что моё опоздание не останется в тайне.

Погрузиться в медитативное состояние у меня не вышло. Как бы я не стремилась уйти в себя, абстрагироваться полностью от Доминика не получилось – я по-прежнему продолжала злиться. Хорошо, что сегодня воскресенье и, кроме занятий с Хенгом, других уроков у меня нет. А иначе мне бы не избежать замечаний от моих учителей и, не приведи Бог, плохих оценок.

Старый злыдень материализовался в маленькой трапезной ровно без десяти минут шесть. Застыв у порога, он сделал глубокий вдох, скривил губы и впился в меня немигающим, цепким взглядом. По моему позвоночнику прошёл неприятный холодок. Ох, кажется, сейчас что-то будет…

– От тебя воняет потёкшей сукой, – скрипучий голос Хенга заставил меня задрожать.

У меня даже и в мыслях не возникло изображать удивление и непонимание. Я только молча смотрела на Учителя в ожидании вердикта. В моих глазах он легко мог разглядеть страх, но в них точно не было раскаяния. По моим собственным убеждениям я не совершила ничего предосудительного. Вернее, не успела совершить, но факт остаётся фактом – ничего не было.

Если же исходить из теории самого Хенга, то контролировать, прежде всего, я обязана чистоту помыслов. Но они и так были девственно чисты до недавнего времени, пока Доминик не замарал их своим, совсем не братским и не дружеским, поцелуем.

Да что я вообще здесь анализирую?! Я ведь уже взрослая шестнадцатилетняя девушка. В этом возрасте каждая нормальная, более-менее симпатичная француженка имеет, как минимум, опыт страстных поцелуев и объятий. И я в монашки не собираюсь записываться, даже в шаолиньские.

– Ты-ы, презренная блудница, посмела своими грязными руками готовить мне еду, – голос Хенга стал ещё более тихим и зловещим.

Вот интересно, а что мне было делать – совсем не готовить? Извините, мол, батенька, так уж вышло – нечаянно впала сегодня в блуд и по неосторожности руки замарала. Только чем? Я ведь даже ничего не потрогала у Доминика, хоть и очень хотелось. Знала бы я, что это избавит меня от ежедневного кашеварства, то давно бы уже всех мужиков в городе перещупала.

Пытаться убедить Хенга в том, что я чистая, было абсолютно бессмысленно. Да если бы я даже полностью с хлоркой вымылась, то всё равно бы опошлила его благословенную трапезу, так как мои мысли уже вовсю плескались в грехе и стремились увязнуть в нём ещё глубже.

Обжигающие удары многохвостой плетью отозвались болью на плечах, шее и лице. Тяжёлый резиновый шарик жёстко припечатал мои губы к зубам, и я почувствовала металлический привкус во рту. Вот же сволочь, чуть зубы мне не выбил. Захотелось сплюнуть кровь прямо в кашу этому извергу.

Новую порцию ударов я принимала, уже прикрыв лицо руками. Раньше от этой боли хотелось визжать, но я боялась привлечь своим криком Доминика. Теперь же я не позволяла себе даже скрипнуть зубами. Это удивительно, но, оказывается, к боли тоже можно привыкнуть.

Скоро ему надоест размахивать своей плёткой. А пока я отсчитываю удары и думаю о том, что осталось всего пять лет. А потом у меня будет собственный кнут и для баранов, и для особо зарвавшихся пастухов.

Природа была сегодня солидарна с Учителем. Уже четыре часа подряд суровые китайские небеса извергали мне на голову тонны воды. Я стою на коленях на жёсткой циновке под открытым небом и усердно замаливаю грехи. Хотя, если бы я действительно молилась и раскаивалась, то, возможно, небо и сжалилось бы надо мной. Но я стою и размышляю о том, что надо было дожать утром этого труса Доминика и вкусить запретный плод. Тогда бы я не зря сейчас получала кару небесную.

Спасибо Хенгу, что не догадался меня голой к столбу привязать или коленями на горох поставить. Правда, я и на циновке себе уже всю кожу стёрла. Но это ерунда, лишь бы только Доминик не решил меня спасать. Надеюсь, что старик не пустит его на свою территорию, и парень не увидит меня в таком жалком виде.

Кормить меня сегодня не будут – и это тоже не трагедия. А вот то, что теперь мои завтраки снова будут состоять из сырых рисовых зёрен – это уже паршиво. Зато теперь я повзрослела и мне полагается целых шестнадцать зёрнышек. Меня же разорвёт от обжорства!

К обеду дождь стих. Это хорошо, а то я боялась, что облысею под этим потоком. Доминик, который уже устал ждать окончания занятий с мучителем Хенгом, вероятно, почуял неладное. И, конечно, он прорвался во двор к старикашке и увидел меня – промокшую, с разбитыми губами и на коленях. К подобному зрелищу парень явно оказался не готов и теперь, глядя на меня, его глаза наливались кровью.

А Хенг, застав моего безголового рыцаря в собственном дворе, кажется, даже обрадовался очередной жертве. Наверняка, старый козёл был уверен – Доминик обо мне не забудет и придёт спасать.

– Ники, я пока в полном порядке, но если ты немедленно не уберёшься отсюда, то мне до следующего утра не встать с этого места, – крикнула я с отчаянием и подумала, что лучше бы он утром был такой смелый.

Доминик растерянно остановился на полпути ко мне, а по губам Хенга зазмеилась коварная усмешка.

– Ты прервала молитву из-за своего глупого пса, – он медленно достал плеть из-за пояса.

Господи, только не при Доминике!

А дальше, как в паршивом кино. Когда мне на голову обрушились девять жал плети, Ник с диким рёвом бросился на Хенга. Ой, дура-ак! Со стороны могло показаться, что парень налетел на бетонную стену. Хенг даже не пошевелился, но мой защитник рухнул у его ног, как подкошенный. Боже, с кем этот глупец решил воевать…

*****

Если посмотреть на человека снизу, то его мозг обнаружится глубоко в заднице. Однако мозг Доминика с того же ракурса – явно был гораздо ближе. Это как раз и объясняет желание моего телохранителя помериться силами с «вечным» и непобедимым злодеем. И в то время, как задний мозг Доминика пребывал в глубокой отключке, мой вскипел от вида любимого мужчины, находящегося в столь беспомощном состоянии.

Любимого? Странно, что мысль о любви возникла у меня именно в такой экстремальной ситуации. Мой мечущийся взгляд внезапно поймал незащищённое горло Хенга, с призывно выпирающим кадыком. Я напрягла ладонь, а в следующий момент уже лежала недалеко от Доминика, больно приложившись затылком о деревянный настил. Вот урод! Ведь я даже рукой пошевелить не успела… Не удивлюсь, если этот древний червяк и от пуль может уворачиваться.

– Тупая, неповоротливая корова, – насмешливо проскрипел Учитель. – С такой отвратительной реакцией ты даже курицу не сможешь убить.

А я, вообще-то, и не собираюсь обижать домашнюю птицу, как и любых других животных. Но вслух ничего ответить не получилось, так как горло сдавил непонятный спазм. Зато мозг хорошо прояснился – от удара, наверное. Кажется, только он сейчас и работал.

– С этого момента ты лишена чести называть меня Учителем, – презрительно подытожил Хенг.

Заржать в голос мне не позволило только затруднённое дыхание, но моя усмешка, надеюсь, была достаточно выразительной. Ну, это я так думаю.

Что этот маньяк со мной сделал, если я с трудом могу пошевелиться, а ног вообще не чувствую? Но состояние Доминика внушало ещё больший страх – парень совсем не подавал признаков жизни. Я знала, что Хенг владел техникой «ядовитых» точечных ударов, как мгновенного, так и отсроченного действия. Но не мог же он, в самом деле, убить парня. Или мог? Эта мысль была невыносимо пугающей.

Господи, Ники, миленький, очнись, пожалуйста, ты мне очень нужен.

Я ещё очень долго мысленно взывала к Богу, давала нелепые обещания, и даже грозилась от отчаяния. Сомневаюсь, что мои угрозы могли подействовать на Всевышнего. Но в тот момент, когда я уже утвердилась в мысли, что Хенг совершил жестокое и безжалостное убийство, с губ Доминика сорвался слабый стон. И я заплакала – впервые за два года.

Живой. Мой мужчина живой – какое счастье! Только почему же к нам никто не приходит на помощь? Не поверю, что Демон был готов к таким жертвам… А подлючий Хенг куда-то исчез, оставив в своём дворе два обездвиженных тела. Впрочем, со мной было всё не так печально. Я смогла ближе подобраться к Доминику, и даже получилось сесть, хотя ноги ещё полностью не обрели чувствительность. Я уже догадалась, что мой паралич кратковременный и поэтому отбросила собственные проблемы, сосредоточив всё внимание на своём не в меру резвом и импульсивном защитнике.

‍‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‍К моему облегчению, во дворе вскоре появились четверо работяг. Смерив наш жалкий дуэт хмурыми взглядами, мужчины что-то коротко обсудили между собой и решительно двинулись к нам. Трое парней очень аккуратно подняли Доминика и понесли к выходу со двора. Четвёртый китаец подхватил меня на руки и двинулся следом за ними.

– Куда вы нас несёте? – тихо спросила я.

Мужчина так бережно прижимал меня к себе, что это позволило мне немного успокоиться и поверить – несут не на свалку.

– В вашем доме уже ждёт врач, – с доброй улыбкой ответил мой спаситель.

Ну, слава Богу, значит, есть надежда, что жить будем.

2018

Воскресенье грянуло очень громко. Пионерский горн, барабанная дробь и губная гармошка смешались в дурной какофонии звуков, чтобы взорвать мой сонный мозг. Уже, наверное, сотое утро подряд я собираюсь сменить убийственный рингтон. Но когда вырубаю бесконечный повтор и просыпаюсь окончательно, то понимаю – будильник призван для того, чтобы будить, а найти более бодрящий оркестр вряд ли возможно.

Всегда ненавидел воскресенье. Прежде всего, за то, что оно предшествовало понедельнику, а потому день был полностью отравлен неотвратимостью рабочей недели. Сегодняшнее воскресенье было особенно отстойным. Во-первых, оно началось рано, а во-вторых, его засрали два предыдущих дня.

В «Крепость» вчера я так и не попал. После визита к старухе надрался, как кол, в какой-то забегаловке и даже не помню, как добрался домой. В результате полсубботы я проспал, за что отец лютовал оставшиеся полдня. А что, спрашивается, рычал, если на объекте один хер – никого не было.

Асташов со своей командой халтурщиков устроили себе вчера выходной и сегодня, кстати, тоже собирались – они забили большой болт и на буржуйскую крепость, и на отцовский бунт. И всё же у моего бати нашлись на них рычаги давления. Он нашёл, а использовать их должен я и именно сегодня – в воскресенье. Ладно – не проблема – всё лучше, чем гонять мрачные мысли о прошлом Дианы. Но взгляд повсюду цепляется за её фото, распечатанные мной на цветном принтере – как же тут забудешь…

«…а Вы случайно не знаете, что стало с Дианиным ребёночком?»

Бля*ь, почему я вспомнил об этом именно сейчас? После допроса старой перечницы я прогнал в голове такой ворох мыслей, что чуть мозги не вскипели. Но ребёнок почему-то выпал из памяти. И без него было от чего содрогнуться. Ребёнок… Бред! Ребёнок у ребёнка! Как бы выяснить об этом? Вот только надо ли мне это?

Но, похоже, теперь мне надо всё, что хоть немного касается моей француженки. Вчера снова полдня перебирал отчёты детектива, рассматривая фотографии, статьи и заметки. И как я мог на фото шестнадцатилетней давности увидеть хищную стерву? А ведь те отморозки тоже не разглядели в ней трогательную девочку. Зато смогли увидеть подходящий тренажёр для своих скорострельных огрызков.

«Диана пришла в себя через три дня, травмы залечили…»

Да это просто ох**ть! Залечили травмы – заштопали девчонку, подлатали и, как будто ничего не было, – все живут спокойно. Правда, старая падла дёргается, но ведь, опять же, за кого – не за внучку переживает, а из-за чмошника своего трясётся. И как ему, гондону, живётся с этим?…

От мысли, что этих отморозков было несколько на неё одну – испуганную и беззащитную малышку, кровь бурлила в венах, и хотелось убивать. А ведь я даже Генычу не смог сказать об этом, и вчера снова слился с очередной тусы. Друг меня поймёт и временно обойдётся без моей компании. Если задуматься, то без меня многие могут легко обойтись. А Диана… наверняка, она даже не помнит о моём существовании.

Я больше не могу постоянно думать о НЕЙ… Но не думать о ней я не могу тем более. Диана должна была уже прилететь, а значит, я очень скоро с ней встречусь. Меня ломает от желания её увидеть и… сука… я не знаю, как смотреть ей в глаза. Я отчётливо понимаю, что не должен был узнать её секрет, и никто не должен. На хера мне были нужны эти тайны, как я теперь должен с этим жить?..

Надо бы у Соболя поинтересоваться – легко ли ему дышится на свободе. Но вчера я не смог ему дозвониться – оно и к лучшему. Не скажу, что я успокоился сейчас, но вчера даже Геныч не смог со мной общаться. Пальцы набирают вызов даже раньше, чем в голове формируется мысль, что я должен поговорить с другом. Но телефон Геныча отключен, что случается нечасто. Видимо, его ночь удалась, а зарядки под рукой не оказалось.

*****

К жилому комплексу «Седьмое небо» я подъехал раньше оговорённого времени, и теперь снизу разглядывал Дианину «Крепость». И почему я раньше здесь не был? Широко девчонка развернулась – молодец! Я вдруг вспомнил, как наехал на неё при нашей первой встрече. Идиот! И самое стрёмное, что Диана тоже это помнит. Остаётся надеяться, что вторая встреча с лихвой компенсировала недостаток моей теплоты.

Вспомнил, бля**! Я поправил выросший в штанах бугор и тут же наткнулся на заинтересованный взгляд охранника. И что ему, пеньку, в своей конуре не сидится? Махнув мужику рукой, я отправился штурмовать «Крепость».

Виталий Асташов, здоровый плечистый мужик лет сорока, прожигал меня недобрым взглядом. Но мне на его недовольство было положить. Сверившись с планом работ, я охренел от такой наглости – трудяги не выполнили и третьей части. Думаю, с такими работничками Диана и через год не въедет в свои хоромы. Уверен, что пока парней никто не контролировал, они таскались на объект по одному и то не каждый день. Теперь до визита основного ревизора нам точно не нагнать план. Девчонка будет в ярости.

Разговор с Асташовым не заладился сразу. Все мои претензии он внимательно выслушал и посоветовал озвучить их завтра при всей бригаде, а уж он постарается обеспечить явку. А сказать вот это всё по телефону никак нельзя было? Я за херами сюда притащился в собственный выходной день? Всё своё накопившееся за два дня раздражение я и опрокинул на бригадира, не особо стесняясь в выражениях. Откровенно говоря, ждал подачи в челюсть и предвкушал короткую разминку. Но то ли Асташов зассал, то ли счёл меня недостойным противником, но он только усмехнулся и напомнил, что ждёт меня завтра.

‍‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‍Ещё один херовый день не задался с самого утра. Погода тоже не радовала – пока прошёл по территории, успел промокнуть под мелким дождём и изгваздать в грязище ботинки. Окончательно добила настроение худая собака, волочившая задние лапы. Перебирая одними передними лапами, она целенаправленно двигалась к будке охранника, оставляя за собой в грязной жиже борозды от парализованных задних конечностей.

– Что с ней? – поинтересовался я у мужика, которому никак не сиделось в своей конуре.

– Дык кто ж её знает? – отозвался он. – Раньше бегала, а теперь вона что. Её б прибить по-хорошему надо, но у неё ж щенки…

– Тебя б самого прибить, – рявкнул я, проследив взглядом, как несчастная псина заползла в щель под бетонные плиты.

Отметив про себя, что надо не забыть завтра привезти собаке пожрать, я быстро зашагал к машине. Очень хотелось позвонить отцу и сказать, чтобы разбирался сам с асташовскими жлобами, но позволить ему усомниться в моих способностях руководителя я не мог. Да и бате реально требовалась помощь.

Но отец позвонил сам. Выслушав, что сбор бригады переносится на завтра, сначала орал, что мне нельзя доверить даже решение элементарных вопросов, но, не уловив во мне должного раскаяния, быстро сдулся и устало произнёс:

– Ведьмочка наша прилетела, уже кучу указаний раздала. У меня такое ощущение, что директор она, а не я. Но и поставить её на место я как-то не могу. Даже не знаю, как мы работать-то вместе будем…

– Она звонила тебе? – я завис под дождём в ожидании ответа.

Эта необъяснимая потребность слышать о ней, говорить о ней хоть с кем-то меня раздражала, если не сказать, пугала.

– Да какой там, звонила – письмо настрочила. Кабинет просит. Где я ей свободный кабинет возьму, может, тебя выселить?

– Слушай, пап, а это отличная идея! Только выселять меня не обязательно, а надо её подселить ко мне.

– Да ты что! Молодец ты какой, а! И чем вы там, в кабинете своём, заниматься будете?

– Разберёмся по ходу… Что ещё она говорила?

– Просит всех собрать завтра и Соболева пригласить. И что делать-то, Жень? Ох, чует моё сердце – добром это не кончится. Мне твоя мать потом за этого Артура и его мамашу всю печень выклюет.

– Отлично! – прокомментировал я собственные мысли, чем ещё больше расстроил отца.