Год 1905. Продолжение

Наступившее утро не предвещало ничего хорошего, пани Наталья еще отдыхала — не мудрено, вчерашний визит и непонятный монолог закончился обмороком, очнувшись от которого, Камушевская извинилась и ушла. Она забыла все, что имело место раньше, и Палевич не осмелился ее задерживать. Он лишь проследил, чтобы пани Наталья заперла дверь. А поутру, пока она спала, осмотрел дом. Бесполезно, никаких следов, кроме царапин на двери. Ближе к обеду Аполлон Бенедиктович начал задумываться, а не привиделся ли ему ночной визит: дверь и раньше поцарапать могли.

Пани Наталья нашла в себе силы, чтобы спуститься к обеду, она была бледна, однако спокойна.

— Добрый день.

— Добрый. — Палевич поклонился.

— Как вам спалось?

— А… Хорошо.

— Я рада. — Пани Наталья робко улыбнулась. — Здесь по ночам бывает… неспокойно. Я плохо сплю, но нынче, представляете, спала замечательно!

— Неужели.

— Удивительно, правда? После всего, что случилось. — Госпожа Камушевская залилась румянцем. Врет, внезапно понял Аполлон Бенедиктович. Говорит неправду, но для чего? Стыдно. Ну, конечно, как это он раньше не догадался! Она вспомнила или поняла, о чем говорила вчера ночью, вот и стыдится. Молодой девушке не престало вести подобные разговоры.

— Скажите, мне ведь это не приснилось? Что Николя… Магдалена… — Ресницы Наталии задрожали. — Это ведь было вчера?

— Было.

— Ужасно. Бедный мой Николя! Это не он! Вы должны понять, что это не он! Он бы в жизни не тронул Магду! Он любил ее, понимаете, любил!

— Тише.

— Николя не убивал! — Камушевская кричала и сама не замечала, что кричит. — Николя не убивал! — Уже тише повторила она. — Не убивал он, не убивал… Вы поверите мне?

— Я вам верю.

— Спасибо. — Наталья смахнула невидимую слезинку. — Мне очень нужно, чтобы хоть кто-то мне поверил. Скажите, мне можно будет увидеться с ним?

— Я постараюсь.

— Пожалуйста…

В ее глазах была такая искренняя мольба, что Аполлон Бенедиктович просто не сумел отказать.

— Обещаю. Завтра, я распоряжусь, чтобы вас пропустили.

— Храни вас Господь. — Девушка осенила Палевича крестным знамением. Сей нехитрый жест всколыхнул целую лавину воспоминаний. Незнакомка в черном. Предупреждение. Крест.

— Вы знаете, что это такое? — Аполлон Бенедиктович извлек из внутреннего кармана пиджака нательный крестик. Он собирался показать его еще вчера, после обеда — может, кто из присутствующих и узнал бы вещь, но печальное происшествие сломало все планы. Наталья протянула ладошку.

— Узнаете?

— Да. — В голосе ни капли удивления. — Это Олега. Как он к вам попал?

— Принесли.

— Кто?

— Не знаю. — Палевич вынужден был рассказать об утреннем визите. Пани Наталья вяло заметила.

— Это Вайда была. Она забрала Олега к себе и за Николаем вернулась. А я следующая. Она поэтому и крестик вам отдала, чтобы я готовилась.

— Вздор! — Не выдержал Палевич. — Прошу прощения, но никакого оборотня не существует, и призраков тоже не существует.

— Вы просто не сталкивались. — Наталья поднялась, белая шаль соскользнула с плеч, и Палевич бросился поднимать

— Наталья, милая моя… Простите. — Аполлон Бенедиктович почувствовал, что краснеет, точно безусый мальчишка на первом свидании. — Простите Наталья Александровна, но за сими шутками, за убийством человек стоит и это столь же верно, как то, что я этого человека отыщу.

— Вы мне поможете? — Она услышала лишь то, что хотела слышать. — Вы поможете Николя?

— Я постараюсь. Хотел бы обещать, но не могу, обещаю лишь то, что сделаю все возможное для него… И для вас. Но, Наталья Александровна, я буду задавать вопросы, которые, возможно вам не понравится. Однако, чем искреннее вы будете отвечать, тем больше у меня шансов отыскать истинного виновника.

— Я поняла. Спрашивайте, я отвечу, если смогу.

— Расскажите о ваших братьях.

— Что именно рассказать? — Наталья зажала крестик в ладони.

— Все.

— Они разные. Олег сильный, а Николя слабый. Олег никогда не мог усидеть на месте, все куда-то спешил, куда-то летел, а Николя напротив боялся покидать поместье. Николя мне ближе, он добрый, нежный… Мы с ним родились в один день, вы не знали?

— Нет.

— Правда, правда. Такое бывает, чтобы мальчик и девочка, правда, редко очень. Олег смеялся постоянно, что меня подбросили, а на самом деле должен был родиться второй мальчик. Олег любил шутки.

Наталья замолчала. Крестик темным кусочком серебра лежал на ладони.

— Они часто ссорились.

— Почему?

— Олег вообще был нетерпим к чужим слабостям. Строг, иногда даже чересчур строг, считал, что только он знает, как нужно жить правильно, а все остальные должны быть благодарны за то, что кто-то решает за них. А если кто-то начинал вдруг сопротивляться, то Олег не чурался применять силу. Однажды он сильно избил Николая только за то, что тот осмелился уехать, не спросив предварительно разрешения.

— А вас… — Аполлон Бенедиктович замолчал, не зная, как закончить фразу. Вопрос, повисший в воздухе был понятен и в крайней степени неприличен. Наталия поняла, кончиками пальцев провела по щеке и отрицательно покачала головой.

— Нет. Олег в жизни не поднял бы руку на женщину, он был строг, но не более.

— Особенно с паном Охимчиком, надо полагать.

— Что да, то да, но Юзеф сам виноват, я предупреждала его, что затея с женитьбой глупа. Доктор не может составить достойную партию княжне Камушевской. Юзеф оскорбился и решил доказать, что я ошибаюсь. Глупец. Олег ответил ему примерно то же, и на этом бы дело закончилось, если б Юзеф не стал болтать о неземной любви и препятствиях, которые Олег этой любви чинит. Чушь несусветная, не было никакой такой любви, мне просто было приятно общество пана Охимчика, а он принял вежливое обращение, как некий намек. Скажите, зачем я все это вам рассказываю?

— Порой молчание угнетает.

Наталья улыбнулась.

— Вероятно, вы правы, мне нужно выговориться, тогда станет легче. Олег разозлился неимоверно. Случилась драка и… Дальше вы, наверное, знаете. Юзеф пробовал пожаловаться на Олега в полицию, но из этого ничего не получилось.

— Что, в общем-то, логично. — Аполлон Бенедиктович явно представил себе смущение Федора, оказавшегося меж двух огней, с одной стороны князь Камушевский, богатый, родовитый и ко всему известный своим буйным нравом, с другой некий уездный доктор, пускай и пострадавший, но, тем не менее, не имеющий ни единого шанса выиграть судебное дело.

— Юзеф плохо поступил, когда начал распространять слухи, будто Олег держит меня в черном теле. Это неправда. У Камушевских просто характер такой… неуемный. Они сперва делают, а после раскаиваются, прощения просят.

— И Олег просил?

— Просил. На коленях просил, не перед Юзефом, конечно, передо мной. За то, что из-за его буйного нрава меня в округе стали считать сумасшедшей. Но я ведь не безумна?

— Конечно, нет, Господь с вами, Наталья Александровна. — Сама мысль о том, что эту женщину, хрупкую, нежную, беззащитную обговаривали какие-то… мещане — другого слова Аполлон Бенедиктович не сумел подобрать — приводила в бешенство.

— Даже Элиза приезжала, представляете? Вроде бы в гости, а я по глазам видела, что ей любопытно, все вынюхивала и вынюхивала, интересно ей было! Извините.

— Вы не любите Элизу?

— Не люблю. Она глупа и завистлива. А еще жадная очень, все считала деньги, причем не свои, а наши, Олег купит мне что-нибудь, а Элиза уже тут как тут, все интересно, где ткани брали, по чем, у кого шитье заказывали… Хозяйкой себя видела, вот и экономить пыталась. На мне.

— А вы?

— Терпела, что еще мне оставалось делать. Николя тоже ее на дух не переносил, впрочем, Элизу даже лошади, кажется, и то не любили. Она и верхом-то никогда не ездила, боялась. Что мне делать?

— Ждать.

— Ждать… — Она задумчиво провела кончиками пальцев по губам. — Ждать… Я всю жизнь чего-то жду…

Аполлон Бенедиктович поднялся. Этак и целый день можно провести за разговорами, оно, конечно, приятно, но дело не терпит отлагательств. Ежели Николай Камушевский неповинен в убийстве, то нужно искать доказательства его невиновности и как можно скорее.

— Вы уезжаете? — Наталья Камушевская смотрела со страхом и надеждой. — Вы уезжаете, чтобы найти оборотня?

— Да. То есть, не совсем.

Она кивнула.

— Но вы же вернетесь? Пожалуйста… Мне… Мне страшно оставаться здесь одной.

— Мое присутствие в доме… способно нанести урон вашей репутации.

— Глупости. Неужели вы так ничего и не поняли? У меня нет репутации. Я — блаженная, за которой нужно присматривать. И никто не удивится, если… Пожалуйста, возвращайтесь, лучше вы, чем Юзеф. Я боюсь его. Я боюсь оставаться здесь. Пожалуйста!

— Я вернусь, обещаю.

— Спасибо.

Ее робкая улыбка была достаточной наградой за все грядущие неприятности. Аполлон Бенедиктович очень надеялся, что госпожа Камушевская не заметила, какое впечатление производит на своего гостя. Ему было стыдно за свою внезапно открывшуюся слабость. Это ж надо было прожить спокойно почти полвека, чтобы теперь, на старости лет, влюбится.

Хотя, может быть, это и не любовь вовсе, а наваждение. Куда ему любить-то, поздно уже.

С этими нелегкими мыслями Аполлон Бенедиктович вышел из дома. Пора нанести визит пану Охимчику, предполагаемому жениху и предполагаемому оборотню, очень уж Палевичу не понравилось сие внезапное подтверждение давней легенды. Чересчур уж откровенно, чересчур прямо, чересчур, в конце концов, гладко.

Доминика

Мой мир рухнул давно — шесть лет тому назад, а сейчас рассыпались в прах и его остатки, жалкие руины моих воспоминаний. Тимур смотрит с сочувствием, а мне его сочувствие не нужно, мне оно как дополнительный упрек, дескать, он понимает, да что он может понять? Когда умирают боги, тяжело приходится тем, кто в них верил.

Сколько во мне пафоса, однако. Да, Лара была наркоманкой, да она кололась и тащилась от укола, да она жила от дозы до дозы, но она же не переставала при этом быть моей Ларой! Покачнувшийся мир вернулся на место. Моя сестра была больна, но болезнь — это не повод отказываться от родного человека.

Я сидела на лавочке у подъезда, пытаясь справиться тошнотой и раздражением, Тимур курил и нервно поглядывал на окна, должно быть, опасаясь, что Шнырь, решив сбежать, выберет именно этот путь. Зачем ему бегать, здесь же его квартира, не сегодня — завтра найдем.

Вместо Шныря из подъезда выпорхнула светловолосая девушка, та самая, с глазами, в который прятался целый мир. Она двигалась так, словно пыталась взлететь, а земля не отпускала. Я залюбовалась. Это воздушное существо, похожее на сказочную фею, не имеет права быть наркоманкой, она оказалась здесь случайно, она особенная.

— Вам Шнырь просил передать. — Девушка-фея протянула Тимуру кассету. Она смотрела только на него, а я задыхалась от ревности и зависти: никто никогда не смотрел на меня вот такими безумно-влюбленными глазищами.

— А сам?

— Он не придет. Он… — Девушка сделала неопределенный жест рукой. — Он ушел, ваш визит его расстроил. Шнырь сказал, чтобы вы помалкивали, ему дорога его шкура и умирать раньше срока он не желает. Ты Ларин друг?

— Да.

— Я знаю. Она рассказывала о тебе. И о ней. Ты сестра?

— Сестра. — Внезапно я поняла, что не могу отвести взгляд. У феи нежно-голубые глаза, прозрачные, точно зимнее небо, холодное, как речной лед, и внимательные. У наркоманки не может быть таки глаз, это ошибка.

— Я знаю. Лара говорила, что у нее некрасивая сестра. — Меня захлестнула обида, возможно, я и не фотомодель, но какое право критиковать мою внешность имеет она?

— Она ошибалась, — сказала девушка, — ты красивая. Не такая, как она, но красивая.

— Ты знала Лару. — Тимур схватил незнакомку за руку, та кивнула. Похоже, совершенно Салаватова не боится, похоже, она вообще никого не боится.

— Поговорим?

— Поговорим. — Стряхнув невидимую крошку с короткой джинсовой юбчонки, она заявила. — Я есть хочу.

В кафе было не так много народу, но достаточно, чтобы на нашу разношерстную компанию не обращали внимания. Со стороны забавно выглядим: мужчина бандитского вида с тяжелым взглядом, тяжелым подбородком и тяжелой же татуировкой на левом плече: кельтские узоры черными змеями обвивают руку; и две девицы, причем одна из них похожа блеклая и обычная, а вторая нереально-прекрасна. Рядом со Светланкой — нашу знакомую звали Светланой — я чувствовала себя толстой и неуклюжей, точно ледокол рядом со спортивной яхтой.

Тимур заказал много всякой всячины, и для меня, и для Васи, которая принялась за еду с жадностью оголодалой кошки. Ела она аккуратно, как и надлежало сказочному существу, а мы ждали. Тимур тот вообще любовался Светланкой, словно картиной работы великого мастера. Влюбился. Наверное, мужчинам нравятся такие, как Света, хрупкие и нежные. Мне стало обидно — будь у меня такая внешность я ни за что в жизни не стала бы наркотики принимать, я бы нашла себе мужа, который любил бы меня сильно-сильно, как любят книжные герои книжных же героинь. Только внешность у меня не Светланкина, у меня своя, а, значит, с принцем, рыцарем и иже с ними, придется обождать, хотя… Я и сама пробьюсь. Я взрослая и самостоятельная.

— Лара хорошая была. Мы дружили. — Света, наконец, соизволила заговорить. — Она меня от Шныря защищала.

— С кем еще она дружила?

— С разными людьми… У нее много друзей было. Я огорчилась, когда она умерла. А Шнырь испугался.

— Почему? — Салаватов буравил Светланку взглядом. От былой влюбленности не осталось и следа.

— Точно не знаю. — На этот инквизиторский взгляд Света ответила рассеянной улыбкой. — Он не обсуждает со мной свои проблемы. Он ни с кем ничего не обсуждает. Шнырь злой, а Лара добрая была, Лара меня любила. А Шнырь… Он как-то обмолвился, что Лара отвесила пинка одному серьезному человеку, за то и поплатилась. И что воровки должны понимать, на что идут.

— Воровки? — Похоже, Тимур удивился. Я благоразумно помалкивала.

— Он так сказал. Вам лучше у Алика спросить, Лара ему принадлежала.

— Как это принадлежала? — Теперь я окончательно потеряла ориентацию, как это Лара могла кому-то принадлежать, она была сама по себе, она всегда говорила, что человек свободен от рождения, а рабство — это выдумка. Того, кто хочет быть свободным, невозможно сделать рабом. Но Свету вопрос не смутил, похоже, ей вообще такое чувство, как смущение, было неизвестно.

— Обыкновенно. Я работаю на Шныря, а Лара на Алика. Это классно, Алик своих девочек бережет, а Лара настоящей звездой была. Когда она умерла, я хотела попроситься к Алику. Чтобы он выкупил мои долги у Шныря и к себе взял, я бы классно работала, но Алик куда-то пропал.

— И Алик пропал. — Тимур задумчиво потер ладонью щеку.

— Кто такой Алик? — Мне надоел этот разговор, в котором я играю роль дурака, точнее дуры, они понимают, о чем говорят, я же сижу и ушами хлопаю.

— Алик — это Алик. — Логично ответила Света.

— А фамилия?

— Не спрашивала. — Она взяла с тарелочки пирожное и, откусив небольшой кусочек — феям не пристало откусывать огромные куски, это удел невоспитанных хомо сапиенсов — аккуратно промокнула губы салфеткой.

— Но кто он такой?

— Хозяин. Но мне кажется, что Алика больше нет.

— Почему?

— Предчувствие такое. — И, уставившись стеклянными голубыми глазами в Тимура, фея попросила. — Дай на дозу, пожалуйста. Я заработала!

Тимур

С некоторой натяжкой визит можно было считать успешным, Шнырь был дома, Шнырь соизволил помочь — правда, пока не совсем ясно, что на кассете и поможет ли она разобраться в хитросплетениях Лариной жизни.

Кассету Тимур решил посмотреть один, кто знает, что на ней, а Ника и так из последних сил держится. Тает прямо на глазах, того и гляди станет как эта беловолосая наркоманка.

— А тебе какое дело?

— Да так. — От Сущности Тимур отмахнулся, она, вернее, оно не обидится, поймет.

— У тебя видик есть? — Деловито осведомилась Ника.

— Нет.

— Я видела.

— Он сломан. — Соврал Салаватов.

— А вдруг…

— Вдруг только кошки родятся. Помолчи.

Она засопела и уставилась в окно, будет теперь игнорировать до самого дома, делать вид, будто бы до Салаватова и кассеты ей нет никакого дела, а у самой от любопытства щеки горят. Ничего, перетерпится — перехочется, от любопытства не умирают, кассету Тимур посмотрит в другом месте, а там уж и решит, что с ней делать.

Машина остановилась у подъезда, но Ника сделала вид, будто намека не понимает.

— Иди домой. — Велел Салаватов.

— А ты?

— А я попозже. У меня дела. Свои дела. — На всякий случай уточнил он. — И вообще, либо ты слушаешься и делаешь, что говорю, либо сегодня же выметаешься из моей квартиры, да из моей жизни тоже!

Ника, не ожидавшая подобного выпада, побелела, потом побагровела, и выскочила из машины, точно пробка из бутылки шампанского.

— И зачем ты так с ней?

Вместо ответа Салаватов нажал на газ, успеется еще с оправданиями, и вообще, имеет он право на дурное настроение или нет?

— Ну и дурак. — Пробурчала Сущность.

Мой дневничок.

Бред. Перечитываю и сама удивляюсь, какой же это все-таки бред. Неужели это я писала? Ну, почерк мой, значит, все-таки я. Ничего не помню, в голове пусто-пусто, а на душе легко. Снова Алик. Умом я понимаю, что ему нельзя верить, а вот тело, оно не просто верит — оно тянется к Алику, томимое жаждой. Эту жажду не утолить водой, не выжечь огнем, она будет существовать ровно столько, сколько буду существовать я сама. Она часть меня, иногда кажется, что лучшая часть. Доза, доза, доза… Умри, но достань, иначе ад.

Нефтяное море в легких и сердце, которое бьется из последних сил, но тебе совсем не хочется, чтобы оно билось. Тебе все равно. Приходят люди, знакомые и незнакомые, что-то говорят, что-то требуют, но ты не слышишь. В голове одна-единственная мысль — достать дозу. С нею все становится хорошо, мир прекрасен, жизнь прекрасна, я сама прекрасна.

Колеса — это еще ерунда. Мне было так плохо, что я едва не умерла. И Тим, как назло, в командировку укатил, а с Ники никакого толку, лишь плакать и могла. Зато Алик приехал и мигом решил проблему. О, он очень хорошо умеет решать чужие проблемы. Как сейчас помню. Столовая ложка воды, белый порошок плавает на ее поверхности сказочным островом, пока Алик кончиком ножа не разрушает остров. Вода становится белой, словно от извести, только это совсем не известь. Зажигалка. Простая, копеечная, полупрозрачная, газа остается лишь на половину, но Алик утверждает, что нам хватит. Алик прав. Пламя лижет ложку и белесая жидкость закипает. Я чую странный запах, он манит, обещая забвение. Сейчас. Скоро. Я забуду, какой грязной была. У меня снова будут крылья и краски, снова увижу свой собственный рай. Мне так хочется полететь. Скорее…

Пластиковый шприц в упаковке. Одноразовый — Алик брезглив. Резиновый жгут пережимает вену, немного больно, но я терплю, рай того стоит. Вены синими линиями проступают на коже. Ну, скорее же, не хочу больше ждать. Игла похожа на бабочку. У бабочки есть хоботок, у иглы тоже. Он вгрызается в синюю линию, а в шприце — брюшке ядовитой бабочки появляется кровь. Правильно, мы с ним одной крови, он и я.

Небо снизошло до меня, или это я снизошла до неба?

Ангелы ползут по желтому рассвету, глупые крыла солнце заслоняют. Снова я одна руки поднимаю…

Доминика

Я была так зла, так зла, что не замечала ничего вокруг. Ну, Тимур, ну, молодец, теперь понятно, кто он такой. Хам. Зэк. Просто урод. Впрочем, нет, на урода Салаватов не тянет. Он высокий и весь такой из себя… А я — дура, что с ним связалась. И вообще только дура способна влипнуть в такую историю.

И только дура способна забыть сумочку с ключами в машине.

— Дура. — Произнесла я в слух и нажала на ручку, просто от злости и безысходности. И дверь открылась, прямо, как в сказке. Дверь открылась, а за дверью…

За дверью никого не было.

Неужели я, выходя из дому, забыла закрыть? Но нет, закрывал Салаватов, точно помню: ключ заело в замке и ему пришлось возиться минут пятнадцать, но дверь закрылась, а теперь? Теперь она открыта, и это значит, что сюда кто-то заходил.

Я стояла на пороге, не решаясь зайти в квартиру. А если там…? Да там может быть что угодно! Труп, чемодан с героином, пистолет, вор, убийца… Коленки подкашивались со страху, а еще такое чувство, будто за шиворот высыпали пригоршню льда.

Ну же, я смелая, я войду в квартиру, и, что бы или кто бы там не находился, не испугаюсь. Не убьют же меня средь бела дня, это, право слово, чересчур.

Пусто! Господи, как хорошо, что здесь пусто, что никого-никого нету! Я едва не расплакалась от облегчения, и, свинтив крышку со стоявшей на столе бутылки «Бонаквы» — холодная, просто прелесть — осушила ее одним глотком. Все-таки эти «странные» происшествия раскачивают психику. Тимур просто плохо закрыл дверь, а…

А в воздухе пахло «Черной магией», тонкий, еле-еле уловимый аромат ночи дрожал, затухая, еще минута-другая и он полностью исчезнет. Но я-то буду помнить о запахе злого колдовства, принесенного в дом неведомой ведьмой, которая с неизвестно какой целью выдает себя за мою погибшую сестру.

Это не Лара, нет, не Лара, Лара умерла.

«— Ну и что?» — ленивыми каплями падали на пол лепестки черной розы. Черную магию делают непременно из черных-черных роз, а еще из тягучего дегтя и когтей летучей мыши.

Господи, откуда такие странные мысли? Это похоже на безумие, надо будет попросить Тимура, чтобы он нашел врача. Пусть специалист скажет, схожу я с ума или уже сошла. Запах «Черной магии» стал сильнее. Теперь я могла его видеть: ленты-змеи, материализуясь в воздухе, тянулись ко мне. Нет, не хочу! Прочь от меня!

Прочь из квартиры! Я бросилась к дверям, но на пороге стояла Лара.

— Ты куда? От судьбы не убежишь, пойдем со мной.

— Куда?

— Я научу тебя летать. — Пообещала Лара.

Тимур

Розовую сумочку на переднем сиденье Салаватов заметил не сразу, пришлось возвращаться, не заставлять же ее торчать перед запертой дверью, еще, не приведи боже, случится что-нибудь, а ты потом отвечай.

— Перед кем?

— Перед совестью.

— А она у тебя есть? — Поддела Сущность.

— А ты мне на что?

Крохотная сумочка помещалась в ладони. Интересно, кто придумал, что женские сумочки должны быть маленькими? Да что в нее влезет-то? Помада и ключи? И ради этого таскать с собой нелепый розовый кошелечек на длинной веревочке? Все-таки женщины — совершенно непостижимые создания. Как бы не порвать эту ерундовину ненароком.

Салаватов раздраженно толкнул дверь в подъезд: нет других забот, кроме как бегать за девчонкой, которая свои вещи разбрасывает где попало.

Дверь в квартиру была открыта нараспашку. Черт побери, а это что значит?

— Ника?

В воздухе витал странный запах. Духи и что-то еще… Что-то сладкое и смутно знакомое… Опасное.

— Ника! Ника, ты где?

Вот теперь Салаватов испугался по-настоящему.

— Ника, отзовись!

Она не отозвалась. Она не слышала. Она стояла на балконе и смотрела вниз. А потом… Потом Ника решительно перекинула ногу через перила.

— Стой!

Сумочка полетела куда-то в угол, но Тимуру было не до сумочки. Нику он вытащил в последний момент, когда она, сидя на перилах, уже вытянула руки вперед.

— Дура, господи, дура! Идиотка!

Салаватов тряс безвольное тело, чувствуя, как предательски дрожат руки. Еще бы минута, и все… Конец… Этаж, конечно, не восьмой и не девятый, но внизу асфальт, и хитрый кованый заборчик. Страшно подумать, что бы с ней было, если бы…

Если бы не сумочка. Проклятая розовая сумочка размером с крупное яблоко. Хозяйка этой сумочки висела в руках большой мягкой игрушкой, голова раскачивалась из стороны в сторону, а из широко распахнутых глаз катились крупные слезы.

— Ника? — Тимур перестал трясти. — Ника, девочка моя, что случилось?

— Тимур, это ты?

— Я.

— Тимур, это она! Она сказала, что я должна… Она сказала, что пришло время! — Ника обеими руками вцепилась в майку, словно испугалась, что Тимур может исчезнуть. — Тимур, не уходи, пожалуйста. Мне страшно!

— Не уйду.

— Спасибо. — Ника, уткнувшись носом в майку, заревела во весь голос.