Год 1905. Продолжение

Нельзя сказать, чтобы Юзеф Охимчик визиту Палевича обрадовался, но отговариваться занятостью не стал. Да и не было у него никаких таких особых дел, не считая чаепития. К чаепитию Палевич присоединился, хоть его и не приглашали. Ну, в некоторых случаях можно и без приглашения обойтись. Юзеф, видя подобное самовольство, граничащее с невоспитанностью, нахмурился. Но вот на лице появилась вежливая улыбка.

— Добрый день. — Поздоровался Аполлон Бенедиктович, усаживаясь за стол.

— Ну, нельзя сказать, что добрый. Вчерашнее происшествие не дает мне покоя. Ужасно, ужасно! Я ночью глаз не сомкнул, только закрою глаза, и ее вижу… Как пани Наталия? Переживает? — В голосе Юзефа промелькнуло раздражение. Надо полагать, ревность, ведь не его, будущего жениха и защитника, попросили остаться, а Палевича, человека пришлого.

— Переживает.

— Николай, Николай… В жизни не подумал бы, что он на такое способен. Вы ведь хотите узнать, как это случилось?

— А вы видели? — В свою очередь поинтересовался Аполлон Бенедиктович. Он и в самом деле собирался задать вопросы, однако не ожидал подобной готовности к сотрудничеству.

— Нет. Неужто вы думаете, что, если бы я присутствовал, убийство произошло бы? Я бы ни за что не позволил Николаю тронуть Магду. Это… Это… — Пан Юзеф, не найдя подходящих слов, всплеснул руками. — Это невозможно!

— И что вы видели?

— Ох… Не много, право слово. Николай начал буянить и Магда увела его из комнаты. Она и раньше так делала, Николя довольно часто напивался, а Магда жалела Натали, которая тяжело переживала позор братца. Вот. И Магда всегда уводила его прочь, Камушевский слушался ее, понимаете?

— Простите, но не совсем.

— Он был влюблен в нее, об этом все знали.

— Так уж и все?

— Достаточно было взглянуть на него в присутствии Магдалены, Николай глаз с нее не спускал.

— А она?

— А что она? — Пан Охимчик запыхтел, точно еж. — Зачем ей этот мальчишка, который даже пить нормально не умел, каждый раз напивался до невменяемого состояния. Вот и вчера, вы же сами видели, как он себя вел. Возмутительно!

Аполлон Бенедиктович поспешно закивал, и Юзеф, ободренный поддержкой в лице следователя, продолжил.

— Они удалились, обычно Магда возвращалась быстро, а тут, понимаете ли, задержалась. И вы с Наталией ушли. Какая-то приватная беседа?

— Да.

— Извините, что интересуюсь, любопытство, знаете ли, грешен.

— Безгрешных нету.

— Ваша правда. — Охимчик заерзал на стуле, точно ему вдруг стало неудобно сидеть. — Я вот с рождения грешен. Пошел за вами… Не подслушивал, что вы, этого и в мыслях не было!

— Конечно, конечно. — Аполлон Бенедиктович сделал вид, будто верит, хотя ни на минуту не усомнился, что, будь такая возможность, Охимчик бы подслушал разговор. А, может статься, и подслушал, теперь ведь не узнаешь.

— А потом крик раздался, я прибежал на него чуть раньше вас.

— И что увидели? — Это был самый важный момент, Палевич и дышать-то перестал, ожидая ответа, а доктор, как назло медлил. Морщил лоб, шевелил бровями, гладил пальцем усы.

— Магдалену. И Николя. Он кричал.

— Уверены?

— Да. Пожалуй, да.

— А где он стоял?

— Над ней. Вот, знаете, так, у изголовья стоял, наклонившись. Я и не сразу-то понял, что произошло, признаться, первая мысль была… неприлична. Я же не видел, что Магда мертва. А потом Николя повернулся и… Кровь. У него руки были в крови, и она тоже вся в крови была, и на полу, везде кровь! Мне сегодня всю ночь кровь снилась. Я-то человек привычный, приходилось и раны всякие видеть, и по живому резать, но с подобным кошмаром сталкиваюсь впервые.

— То есть, вы уверены, что девушку убил Николай?

— А кто же еще? — Искренне удивился Охимчик. — Кроме него некому. Или вы меня подозреваете?

Признаться, у Аполлона Бенедиктовича возникала подобная мысль, однако навряд ли у доктора хватило бы времени убить, а потом переодеться в новую одежду, не заляпанную кровью. Да и где бы ему взять точно такой же наряд. Нет, Охимчик к убийству непричастен.

— Как ни печально осознавать, но Николай — убийца. Будет суд?

— Вы намерены свидетельствовать против Камушевского?

— Это мой долг. — Охимчик склонил голову, демонстрируя, что исполнение сего долга не доставит ему радости, но и уклоняться он не станет. Лицемер.

Аполлон Бенедиктович попытался загнать раздражение вглубь, разговор с Охимчиком еще не окончен, хотя на лице последнего написано явное отвращение к беседе. Небось, полагает, будто сказал все, что нужно, и недоумевает, с чего это уважаемый господин следователь не торопится уезжать. Пожалуй, в другое время при подобных обстоятельствах Палевич и закрыл бы дело, но серые, полные искренней мольбы, глаза пани Наталии не позволяли отступить. Не сейчас, не сегодня. Да и со смертью старшего из братьев разобраться следует.

— Чаю? — Запоздало спохватился Юзеф.

— Не откажусь, на улице прохладно, а у вас тут самовар горячий.

— Спасибо пани Терезе за заботу. Знакомы?

— Имел честь. — Палевич очень надеялся, что словоохотливой, гостеприимной старухи нет дома, ее присутствие за столом излишне, разговор ожидается непростой, и Охимчик это чует.

Чай Юзеф принес сам, не поленился на кухню сходить. Горячий напиток дразнил ароматом меда и каких-то неведомых Палевичу трав, будем надеяться, что Юзеф не подсыпал яду.

— Чабрец и малина. — Пояснил Охимчик. — Пани Тереза просто чудо.

Некоторое время пили молча. Юзеф исподлобья следил за каждым движением следователя, и в то же время изо всех сил старался делать вид, будто его совершено не смущает визит. Врет доктор, боится он, вон как усы подрагивают, а на лбу испарина, надо полагать, не от чаю пани Терезы выступила, и красные пятна на щеках не просто так, они тоже говорят, что Охимчик нервничает. А с чего бы? Уж ему-то чего боятся, когда к событиям в доме Камушевских он прямого отношения не имеет. Или имеет? Когда нервозность Юзефа достигла критической отметки — явно задрожали руки. Совсем как у деревенского пьяницы, ухватившего вожделенный стакан с самогоном, Палевич решил начать беседу.

— Весна в это году поздняя выдалась…

— Ваша правда, — поспешно ответил пан Охимчик. — Совсем недавно потеплело, а до того морозы и морозы, прям напасть какая-то…

— Вроде волков.

— Что? Ах, вы про это. — Показалось или Юзеф в самом деле облегченно вздохнул. Нет, ну, конечно же, показалось, с чего бы ему испытывать облегчение, когда разговор завернул на волчью тему. Волки ж это совсем рядом с оборотнем.

— Про это.

— Волки всегда тут водились, и каждый год они то овцу зарежут, то корову…

— То человека.

— От чего не было, того не было. На людей не нападали, даже зимой, в морозы, а уж по весне-то и подавно, зачем им человек, когда в лесу зверья хватает?

— Не знаю.

— Вот и я не знаю. — Охимчик шумно отхлебнул из кружки. — Это не волк Олега убил, и не оборотень.

— Не верите в оборотня?

— А вы, вы верите? — В голубых глазах Юзефа Палевич увидел вызов. Вот чудо, с чего бы доктору храбриться. — Не верите. И правильно делаете, нету оборотня, и не было никогда.

— А Вайда, которую в лесу бросили, как же? Неужто врет легенда?

— Все легенды врут, одни больше, другие меньше. — Охимчик постучал пальцем по подстаканнику. — Коли вам так уж интересно, то могу рассказать, как все было на самом деле.

— А вы знаете?

— Знаю. Сейчас поймете откуда. Итак, князь Богуслав, вернувшись домой, обнаруживает, что его предполагаемая невеста понесла от другого. Того другого он убил — сущая правда — а Вайду после извращения князя никто больше не видел. Так?

— Так.

— И дальше появляется сказка, будто бы Богуслав бросил бедняжку в лесу, на растерзание волкам. Так?

— Так.

— Не так. — Юзеф усмехнулся с видом победителя. — Это чернь выдумала, на самом деле князь оставил ее в поместье, просто запер, чтобы разговоры не шли. Он насмешек боялся очень, вот и сидела Вайда под замком, пока не пришел срок рожать.

— И родила?

— Двойню. Мальчики. Сама Вайда при родах померла, ну, в те времена явление не редкое, а вот дети получились красивые и здоровые.

— И князь их вырастил? — Предположил Аполлон Бенедиктович. Надо сказать, история в изложении поселкового доктора выглядела куда как менее кровавой, зато гораздо более убедительной. И вправду, неужто князь Богуслав таким зверем был, чтоб беременную девушку в лесу бросать. Дикость какая!

— Не совсем так. Тут надо вспомнить, что у Богуслава была жена, немка, ее Каролиной звали, женщиной она была набожной, но некрасивой, и детей ей Господь не дал, оттого князь и развод получить жаждал, чтобы род не прервался. Но после предательства Вайды — а он расценил ее поступок именно как предательство — веры к женщинам у Богуслава не осталось, понял, что глупо менять одну жену на другую. Он поступил проще. В церковной книге значится, что Каролина Камушевская третьего верасня года тысяче шестьсот шестьдесят пятого от рождества Христова родила сына Августа. Между тем нигде нет ни слова о том, что Каролина была беременна, а это событие важное, о нем непременно упомянули бы.

— Думаете? А если она слазу боялась, береглась либо вообще из поместья уезжала?

Юзеф от предположений Аполлона Бенедиктовича лишь отмахнулся.

— В тот же день третьего верасня года тысяче шестьсот шестьдесят пятого от рождества Христова родила и некая панна, родная сестра убитого князем боярина. Тоже мальчика, которого нарекли Кшыштофом. Панна та была девицей незамужней, оттого прослыла в округе распутницей. Ей многое пришлось пережить, но от мальчика, которого она любила, как родного, она не отказалась. Молчите? И вопросов никаких не возникло?

Как ни странно, но вопросов действительно не возникло, пан Охимчик изложил историю вполне понятно. Князь Богуслав попросту разделил детей, одного мальчика усыновил, другого отдал родной сестре убитого им же отца, то ли в награду, то ли в наказание.

— Август стал наследницей всего состояния Богуслава, ему достался и дом, и награбленные князем сокровища — поверьте, раньше в поместье целые подвалы были забиты золотом и драгоценностями, само поместье, фабрики в Лодзи, заводы около Менска и Городни. А Кшыштоф рос под проклятьем незаконнорожденной, и после смерти приемной матери ему не осталось ничего, кроме долгов. Разве ж это справедливо?

— Это было давно.

— Но история имеет продолжение. Не сомневаюсь: вы уже все поняли.

— Кшыштоф ваш прадед.

— Прапрадед. — Поправил Юзеф, — даже можно еще несколько «пра» поставить. Теперь вы понимаете, что я имею такие же права на поместье, как и Олег? Мой брак с Натальей лишь попытка восстановить справедливость. Две ветви рода вновь объединятся.

— Но Олег не стал слушать.

— Он — глупец. Жадный глупец и сноб. Видите ли, он не мог допустить, чтобы к его драгоценной сестре сватался какой-то доктор. А я всего в жизни добился сам, тогда как ему с рождения достался и титул, и деньги, и возможности. Окажись он на моем месте, еще не известно, выжил бы или нет! А он посмел заявить, будто бы я — безумец. Я — безумец! — Юзеф замолчал, пытаясь успокоиться, видимо, давнишний разговор ранил его куда сильнее, чем можно было бы предположить.

— Я безумец, тогда как он такой же незаконнорожденный, как и я. Мы были равны, просто ему больше повезло. Когда я упомянул об этом, Олег пришел в ярость, он избил меня, представляете?

— Ужасно.

— Я обратился с жалобой в полицию, но они лишь посмеялись. Вам следует навести здесь порядок!

— Всенепременно. — С чистым сердцем пообещал Аполлон Бендиктович. — Скажите, а Наталья знает о… О вашем происхождении.

— Нет.

— Отчего же?

— Ну… — Охимчик смутился. — Мне бы не хотелось, чтобы она думала, будто бы мною движет меркантильность. Она милая девушка, добрая, не чета братьям, те настоящие выродки, что один, что другой. Я надеюсь, что теперь, когда меж нами не осталось больше преград, Натали согласится стать моей женой, я буду хорошо заботится о ней. Женщине не следует оставаться одой, понимаете?

— Понимаю. — Аполлон Бенедиктович понял одно: любовью тут и не пахнет, Охимчик одержим идеей занять «подобающее» ему место. Ни мало не задумываясь о том, что события двухсотлетней давности вряд ли могут служить достаточно веским аргументом сегодня. Зато с оборотнем хоть прояснилось, нету оборотня, как и предлагалось.

— И вообще я имею право на все!

— И на золото?

— Какое золото? — Пан Охимчик насторожился, точно лис, почуявший запах охотника.

— То, которое князь Богуслав Камушевский на болотах потерял.

— А, проклятый клад… — Юзеф засмеялся, будто бы услышал донельзя забавную шутку. Смех у него был неприятный, похожий на кашель чахоточного больного, и Аполлон Бенедиктович испытал сильное желание пересесть подальше, чтобы не заразится этим смехом-кашлем.

— Хотите сказать, что его не существует? Еще одна сказочная история?

— Отчего же, существует, однако ж найти его не возможно.

— Проклятье?

— Да Господь с вами, какое проклятье, все гораздо банальнее. — Юзеф, засунув руки в карманы жилета, насмешливо поглядел на Палевича, словно на неразумного мальчишку, который, начитавшись дешевых романов, рвется искать пиратский клад. — Вы представляете, какие здесь места? Болота и леса, леса и болота. Тысячу лет можно землю рыть без всякого толку. А вообще история интересная, если вам любопытно, могу рассказать.

— Буду благодарен.

— Это скорее мне вас благодарить следует, не часто встретишь благодарного слушателя. Впрочем, вернемся к кладу. Его существование не подлежит сомнению, остались документы, большей частью записи в церковной книге. Знаете сей милый обычай записывать все, что происходит вокруг, хотя должно́ регистрировать лишь рождения, браки и смерть. Именно благодаря чужому любопытству имеем полный список пропавших вещей, надо сказать, список весьма и весьма внушительный, один черный лотос стоит баснословных денег.

— Что за лотос?

— Брошь в виде цветка лотоса, украшенная черными алмазами, изготовлена по личному эскизу прадеда Богуслава, пожелавшего сделать супруге необычный подарок. Алмазы подбирали пять лет!

— Впечатляет.

— О, да, согласен, Камушевские всегда умели швырять деньги на ветер. — Пробормотал Юзеф. — Там кроме этой броши много еще добра было. Богуслав забрал из дому все более-менее ценные вещи.

— Но для чего? — Гипотеза Федора о том, что князь хотел умилостивить оборотня, критики не выдерживала, кому, как не Богуславу, знать, что оборотня не существует.

— Бежать собирался. Да, да, Богуслав Камушевский, князь и дворянин собирался трусливо укрыться за границей.

— Была причина?

— Была. Он имел неосторожность участвовать в заговоре против короля. А тот, как это часто бывает с заговорами, провалился, и сообщники были казнены. Богуслава предупредили, иначе он разделил бы участь остальных заговорщиков. И поделом!

Ненависть Юзефа Охимчика к давно умершему князю выглядела, по меньшей мере, странно. Аполлону Бенедиктовичу доводилось сталкиваться с людьми душевнобольными, одержимыми некой мыслью, которая полностью овладевала разумом и жизнью человека. Однако поселковый доктор не выглядел сумасшедшим. Впрочем, у каждого человека свои причуды, пускай и такие дикие, как эта ненависть.

— Предатель, вор и убийца не стоит жалости. Его добро, утерянное ныне в болотах, было награблено во время войны, отнято у тех, кто слабее. Не удивительно, что замаранное кровью золото отомстило грабителю. Думаю, Богуслав планировал уехать ненадолго, год-два, измена бы забылась, простилась, король сменился или появились бы другие заговорщики, в общем, он бы вернулся. А золото прятал, чтобы конфискации избежать или просто сохранить на будущее, через границу такой груз не потащишь.

— Ваша осведомленность поражает.

Охимчик, самодовольно усмехнувшись, пояснил.

— Признаться, раньше у меня имелась мысль отыскать клад, вы не поверите, сколько времени я на эту идею угробил. Во всей Российской империи не отыщется человека, который знал бы о жизни Богуслава больше меня. Я изучил все, что можно было изучить, надеясь отыскать зацепку. Он умер на обратном пути, успел спрятать клад, а, значит, золото до сих пор лежит, ждет своего часа… О, эта мысль до сих пор не дает мне покоя, хотя с возрастом я стал разумнее.

— Действительно. — Аполлон Бенедиктович не стал спорить. И в самом деле, чем искать в лесах упрятанный Богуславом Камушевским клад, проще жениться на его прапраправнучке и на правах супруга получить и имущество, и имя.

— Тело князя нашли на дороге, что соединяет Княжий остров с землей. Вы по ней сюда ехали. А, знаете, что интереснее всего?

— Что?

— То, что никто не знает, вывез ли Богуслав золото в лес или же спрятал его на острове.

— А вы как думаете?

Губы Охимчика сложились в любезную улыбку.

— К несчастью, даром провидца не обладаю. Да и стоит ли гоняться за проклятым кладом, если…

Юзеф выразительно замолчал. Аполлон Бенедиктович мысленно возблагодарил Господа за подаренное терпение, которого хватило до конца беседы.

Доминика

Длинный и тяжелый день продолжался. За окном темно, но спать совершенно не хочется. Я уже выспалась, тогда Тимур уговорил лечь, я легла, заснула, а вот теперь, когда наступила ночь, проснулась. Это было неправильно и нелогично, но правильность и логика давным-давно ушли из жизни.

Лежу на кровати под легким одеялом — несмотря на летнюю жару меня трясет, стоит лишь подумать, что могло бы произойти, если бы… Если бы не сумочка. Моя любимая розовая сумочка на длинном ремешке-цепочке, забытая в машине. Тимур вернулся и спас меня. Он снова меня спас, а теперь упорно пытался разобраться в происшествии.

— Итак, давай с самого начала.

— Давай. — Я готова была отвечать на его вопросы столько, сколько понадобится, только бы Салаватов оставался в квартире, с ним спокойнее, в его присутствии Лара не появится, не причинит мне вред.

Салаватов сидит в кресле, вытянув ноги. На коленях — журнал, в руке кружка с чаем, на лбу две вертикальные морщинки.

— Значит, дверь была открыта?

— Была.

— А как ты поняла, что она открыта?

— Нажала на ручку, она и поддалась. Ну, внутрь пошла, как обычно.

— Ты вошла?

— Вошла.

Салаватов нахмурился еще больше, предполагаю, что он сейчас обо мне думает. Сама думаю примерно то же. Дура я, последняя идиотка, следовало бежать прочь и как можно дальше, а не соваться внутрь. С другой стороны, кто мог знать? Никто. И, если бы не сумочка, забытая в машине, Тимур не вернулся бы, а я… Он утверждает, будто я собиралась спрыгнуть с балкона. Не помню. В голове ватный шарик, мятый, перекрученный, и болезненный. Шарик есть, а воспоминаний нет.

— Она была в квартире? — Тимур специально не называет имя, щадит мои нервы, спасибо. Он вообще хороший, он меня спас, а я плохо думала о нем, теперь стыдно.

— Она была в квартире? — Тимур терпеливо повторил вопрос. Я сегодня такая рассеянная, просто жуть.

— Нет. Мне показалось, что в квартире никого не было, я еще решила, что это ты дверь не запер.

— Дальше.

Дальше? А дальше я почти не помню. Кажется, выпила воду и почувствовала запах «Черной магии».

— Какую воду? Из-под крана?

— Нет. На столе бутылка стояла, «Бонаква». Холодная. — Тело согласно отозвалось, оно тоже помнило вкусную холодную воду, утолившую жажду. На улице-то жара, пить хочется постоянно, и тогда тоже хотелось.

— Погоди. — Велел Салаватов, поднимаясь, ушел на кухню. А я вот хочу встать, но не могу — голова кружится, что твоя карусель. Это, наверное, от жары и нервов. Вот с нервами у меня определенно проблемы, а что, если ничего не было? Что, если Лара привиделась и это я сама на балкон пошла? Я, наверное, с ума схожу.

Тимур вернулся и мрачно сообщил.

— Бутылки нету.

— И что? — Он обижается, что я выпила его воду? Да вряд ли, он на жлоба не похож, Салаватов вообще не жадный.

— Если ты пила воду, то должна была остаться бутылка, но ее нет. Либо бутылку забрали, либо… — Он опустил глаза. Понятно, либо у меня галлюцинации и ярко выраженное стремление к суициду.

— Ни на кухне, ни в мусорном ведре, ни, как я полагаю, вообще в квартире.

— Она забрала ее с собой. — Ляпнула я первое, что пришло в голову, только потом сообразив, что призрак — если я видела именно призрак — вряд ли способен уносить материальные вещи. Выходит, я сумасшедшая.

— Знаешь, — Тимур, присев на кровать, поправил одеяло, — я тебе верю.

— Веришь?

— Верю. Ты не сошла с ума, хотя, придется. — От его улыбки меня бросило в дрожь.

Тимур

Пока Ника спала, а спала она довольно долго — сказались шок и неизвестная дурь, которой ее напичкали — Тимур обыскал сначала квартиру, потом лестничную площадку и, в конце концов, двор. Пусто. Впрочем, он и сам толком не знал, что хочет найти. Что-нибудь, пустяк, подтверждение реальной опасности, угрожающей Нике. Нет, конечно, трюк с балконом — это уже чересчур, не станет она рисковать, да и зачем. С другой стороны, Ника вполне могла специально «забыть» сумочку, а потом разыграла спектакль. Талантливо.

— Ну, чего молчишь?

— А чего сказать?

— Хоть чего-нибудь. Я прав или не прав.

— Не знаю. — Искренне ответила Сущность.

Проснувшаяся Доминика являла собой зрелище столь жалкое, что Тимуру стало стыдно за мысли. Ее едва не убили, диким, извращенным способом, а он, вместо того, чтобы утешить, успокоить, спрятать в конце концов, пристает с вопросами, заставляя наново переживать ужас. Но Салаватов упорно продолжал спрашивать: жалость, жалостью, но пока он не выяснит, что творится вокруг Доминики, она будет в опасности. А она неплохо держалась, послушно вспоминала каждый свой шаг, каждую мелочь. Постепенно Тимур нарисовал картину событий: за ними следили. Правда, еще вопрос, кто следил и за кем: за Никой или за ним самим. Но следили. И, когда он высадил Нику у подъезда, убийца решил воспользоваться ситуацией.

Он или она. Скорее всего «она»: мужчине довольно сложно играть роль «погибшей сестры». Значит, она хорошо подготовила сцену: летняя жара, постоянная жажда и холодная бутылка минеральной воды. Почти как в сказке про яблочко наливное, которое так и манит… Ника не устояла. Выпила, даже не задумываясь над тем, откуда взялась минералка.

— А сам бы задумался? — поинтересовалась Сущность.

— Не важно.

Важно, что Ника выпила минералку с… Кто теперь скажет, что за дрянь растворили в воде, факт, что крышу девочке снесло конкретно. Другой вопрос — сама она решила сигануть с балкона, либо же ей помогли? Тимур склонялся ко второму варианту, и все из-за той же воды. Чтобы вынести бутылку из квартиры, нужно в квартире находиться, и убийца находился. Находилась. Значит, вполне можно допустить, что Нику, когда та захотела выбежать из квартиры, остановил не призрак, а реальный человек. И этот же человек вывел ее, очумевшую и беспомощную, на балкон, посоветовав прыгнуть вниз. Хорошо, что не успела. Он вернулся и спугнул. Он ведь сразу пошел в комнату, увидел Нику на балконе, а в это время убийца вполне мог отсидеться на кухне, а чуть позже, когда Тимур занимался Доминикой, выйти из квартиры.

Остается вопрос «зачем»? Кому могло навредить это испуганное зеленоглазое существо, причем навредить настолько, что убийца не считается ни с затратами, ни со временем, ни с техническими сложностями. Ведь, казалось бы, гораздо проще застрелить или машиной переехать, или придумать еще что-нибудь, не столь изощренное, но гораздо более надежное, если можно так сказать.

Но убийца выбирает сложный и рискованный путь.

— Или у нее просто сдвиг по фазе, а в квартире никого не было. — Сущность выдвинула собственную теорию. — Нет, ну сам подумай…

Салаватов подумал, потом подумал еще раз и, кажется, сообразил…

Собственно говоря, с чего он взял, что Доминику собирались убить? Не убить, а… свести с ума. Кому-то очень нужно выставить ее сумасшедшей. Опять же остается вопрос «зачем», но все сложности прекрасно вписываются в схему. Прекрасно! Если кому-то хочется видеть Нику безумной, он доставит это удовольствие. Осталось донести мысль до Доминикы.

Мой дневничок.

Перечитала. Ну и чушь. Хватит. Я никому ничего не обязана. Тимур сам мог бы интересоваться моей жизнью. И Ника тоже. Они только и могут, что восхищаться, а на самом деле им до меня нет никакого дела, вот умру — даже не заметят.

Умру. Какая хорошая идея, раз и все сразу закончилось. Ни Алика, ни Федор Федрыча, ни похотливых уродов, отрабатывающих на мне "программу", ни других уродов, исходящих слюной при просмотре "взрослого кино", никого, только я и небо. Эта мысль стоит того, чтобы ее обдумать.

Все чаще понимаю, что смерть — единственный выход. Мне не убежать от Алика, героиновый поводок держит крепко, да и кассеты тоже. Пока я послушна, они не всплывут — Алик обещал, но стоит взбрыкнуть — и конец. Салаватов не простит, Алика еще простил бы, это ведь ошибка была, одна большая непоправимая ошибка, а вот кассеты — другое дело. И героин. Зато я могу жить в мире с собой. Один укол и все становится на свои места, я летаю, они ползают. У меня появляется собственный мир, чистый и красивый, в него нет доступа всяким уродам.

Алик обнаглел и перестал платить, считает, что с меня и дозы достаточно. Бог ему судья, мне противно даже думать об этих деньгах, прикасаться тем более. Они вместе лежат — деньги и кассеты. Не те, которые на продажу, другие, на этих вся наша съемочная группа во главе с Аликом и Федор Федрычем. Если кто-нибудь из этих уродов попытается нагадить — у меня есть чем ответить, я не побоюсь. Да и чего боятся, когда смерть всего-навсего забвение, а за ней рай.

Мой рай черного цвета и золотые астры шепчут ласковые слова измученным душам, звездные ветры поют диковинные песни, а на земле царит покой.

Тимур волнуется, кажется, он что-то подозревает. Но вот что? Героин или… другое? Думаю, героин. Надо признаться, пусть займется моим спасением, тогда все остальное спишется на неуравновешенный характер записной наркоманки.

Тимур, Тимур, зачем ты со мною связался? Я — плохая девчонка, которая боится собственного отражения.

Ника

Он сел рядом, чем несказанно смутил меня. Возникла даже мысль пересесть в кресло, но это выглядело бы позорным бегством, а бегать я не собиралась. Смешно, но Салаватов — единственная положительная величина в окружавшем меня мире. Стоит ему отойти, и все летит кувырком.

От Тимура пахнет мятой, сигаретами и еще хорошей туалетной водой. В этот запах хочется окунуться головой, а еще лучше — спрятаться, словно в облако.

— Ника, — Тимур старательно отводит взгляд, так врачи разговаривают со смертельно больными, я напряглась. — Ника, завтра мы пойдем к врачу.

— Какому?

Нужды спрашивать не было, я уже догадалась, какого врача он имеет в виду, и догадка подтвердилась.

— Психологу.

— Уж лучше сразу к психиатру! Ты же говорил… Ты же сказал, что я не сумасшедшая! Что мне не кажется, что…

— Тише. — На затылок опустилась горячая ладонь. — Я тебе верю, это, во-первых.

— А во-вторых?

— Во-вторых, ты когда-нибудь мечтала стать актрисой? — Его лицо сияло таким хулиганским задором, что я, не удержавшись, рассмеялась.

— Тебе придется сыграть легкое помешательство.

Следующие пятнадцать минут Тимур излагал мне свою теорию относительно хитроумных планов неизвестного лица, которому отчего-то очень хочется сделать из меня сумасшедшую. В домыслах Салаватова присутствовала логика, но от этого становилось лишь страшнее.

— Одного не могу понять, как он узнает, к какому врачу ты пойдешь.

— Проще простого. К своему.

Тимур удивился.

— У тебя что, есть свой психоаналитик, как в Америке?

— Как в России. Понимаешь, ну… в общем… я на учете стою. Точнее, уже не стою, но числюсь. Я раньше стояла, а карточка с историей болезни, она ведь сохраняется, поэтому…

— Я понял. — Тимур притянул меня к себе и усадил на колени, словно маленькую девочку. — Рассказывай.

Да, собственно говоря, рассказывать не о чем. Следствие, суд, истерика — больница. Снова истерика от столкновения с реальной жизнью и осознания собственной неприспособленности к этой самой жизни, и снова больница. После больницы — несколько месяцев спокойной жизни, я уже почти привыкла, почти приспособилась, почти…

В общем, не понятно, откуда взялась депрессия, вслед за которой пришло яркое осознание того, что, по сути, моя жизнь бессмысленна. А дальше просто — пачка таблеток и стакан воды, до сих пор помню их отвратительную горечь с легким привкусом перебродившего варенья. Очнулась я в больнице. Снова в больнице. И на этот раз загремела надолго. Спасла меня открытая дверь и соседка, у которой некстати закончилась соль.

Банально. С той поры я дверь не закрываю и держу в доме запас соли.

— Бедная моя. — Салаватов нежно перебирал пальцами пряди волос, от этой нечаянной ласки — зуб даю, он даже не осознает, — мне хотелось мурлыкать.

— Но я все равно не сумасшедшая.

И никогда не была сумасшедшей, просто… Просто мне было очень-очень плохо, до того плохо, что я не сумела справиться с болью, вот она и вырвалась наружу. А теперь все нормально. Все окей, как говорят американцы.

— Кто еще в курсе? — Поинтересовался Салаватов.

Без понятия. У меня нет друзей и до недавнего времени, я полагала, что врагов тоже нет. А выходит, что есть.

Запутано.

— Выясним. — Пообещал Тимур. — Обязательно выясним, ты, главное, ничего не бойся. И еще, сегодня она должна позвонить, тебе придется ответить.

— Не позвонит. — Не слишком уверенно заявила я.

— Позвонит. Обязательно позвонит. Она должна узнать, как ты чувствуешь себя теперь.

— Дерьмово! — Совершенно искренне ответила я.

— Так ей и скажи. — Тимур по-дружески поцеловал меня в макушку. — Ты, главное, не бойся. Пойдем, поедим чего-нибудь.

Она и в самом деле позвонила, хотя я изо всех сил надеялась, что Салаватов ошибся. Не ошибся. Звонок раздался ровно в двенадцать.

— Не бойся. — Сказал Тимур, его присутствие успокаивало.

— Ника?

— Здравствуй, Лара. — Как ни странно, но былого ужаса я не ощущала, скорее, легкую печаль. Нельзя постоянно бояться.

— Здравствуй, сестричка. Как ты себя чувствуешь?

— Спасибо, хорошо.

— Рада за тебя. — В голосе появились язвительные нотки. — Я бы очень расстроилась, если бы ты чувствовала себя плохо. Он здесь?

— Здесь.

— Передай, что своим вмешательством он подписала себе приговор.

Неожиданно я разозлилась. Да какое право имеет она пугать меня или Тимура? Какое право имеет решать, как мне жить?

— Ника, милая моя Ника, ты все прекрасно понимаешь. У тебя своя судьба, у него своя. Вам нужно расстаться…

— Недавно ты говорила другое.

— Он оказался недостоин тех жертв, на которые ты идешь. Я полагала, что он поможет тебе стать на истинный путь, а, вместо этого, он разрушает твою жизнь.

— Он спас мою жизнь.

— Жизнь! — Фыркнула Лара. — Ты только и способна думать о поганом существовании тела, о том, как бы побольше сожрать, выпить, нахапать дурацких шмоток и безделушек… Ты всегда отличалась удивительным отсутствием вкуса. А еще упрямством. Я так старалась, я так хотела, чтобы ты, наконец, поняла, прозрела, а ты… Ты слепа! Ты идиотка! Ты…

— Если ты хочешь что-то сказать, то говори, а этот бред я слушать не намерена!

— О, да, — язвительно заметила Лара, — куда тебе слушать бедную мертвую сестру, когда рядом есть живой и умный любовник. Скажи, ты уже спала с ним?

Я почувствовала, как начинают гореть уши.

— У него сохранилась привычка хлопать по заднице? И сопит он противно, правда? Мужики — это скоты. Тупые, озабоченные животные, которых интересует лишь одно: как бы извернуться и трахнуть наибольшее количество самок в округе. А ты млеешь и слюной захлебываешься. Не стыдно ли, Ника? Совесть не мучит?

— А должна?

— Должна. — Лара никогда и ни в чем не сомневалась. — Конечно, должна. Похоть не делает тебе чести, сестричка. Ты все еще любишь его? Все еще хочешь занять мое место? Ничего, не долго осталось, потерпи, скоро ты в полной мере поймешь, что значит быть мною…

— Замолчи!

— Ты умрешь, Ника. Умрешь. Умрешь, умрешь, умрешь… — Ее голос, ее смех, похожий звон ручья, больно бил по ушам, и я отшвырнула трубку. Не хочу, не буду это слышать. Тимур повесил трубку на место и, подумав, выдернул шнур из розетки.

— Она больше не будет звонить сюда. — Пояснил Салаватов, — и замки я завтра сменю.

— А врач как же?

— Как-нибудь. Все будет хорошо.

И я поверила. Все будет хорошо.