Год 1905. Продолжение

День, как назло, случился ветреный, ненастный. Аполлон Бенедиктович, кутаясь в пальто — такой весной и шубу одеть не грех было бы — отчаянно мерз. Дождь, который словно нарочно чтобы помешать следствию лил всю ночь напролет, изрядно вымочил лес. Сизый мох, понабравшись влаги, раздулся подобно некоему диковинному зверю. Но, стоило наступить, и нога с противным хлюпаньем уходила в мокрую холодную утробу сего зверя. Промокшие ботинки заставляли Палевича тихо матерится и несолидно перепрыгивать с одной более-менее сухой кочки на другую. Оттого лес, молчаливый свидетель забавных ужимок серьезного человека, казался вдвойне враждебным и неуютным. Да и стоило ли сюда ехать?

Федор, надевший высокие рыбацкие сапоги, тяжелые, неудобные, но весьма и весьма подходящие к погоде, чувствовал себя превосходно, хотя и не понимал, для чего это их высокоблагородию в лес понадобилось. Не понимал, но и не возражал, спасибо и на том. С Федором пришли пятеро мужиков, по заверению жандарма, самые что ни на есть наилучшие охотники в округе. Задание мужикам пришлось втолковывать долго, зато, поняв, чего барин хочет, охотники быстро разбрелись по лесу. И, гляди ж ты, не мешает им ни мокрый мох, ни холодные капли, что дождем сыплются сверху, стоит лишь задеть какую-нибудь ветку. Этак и заболеть недолго. Посему, когда Федор предложил Палевичу обождать на полянке, Аполлон Бенедиктович охотно согласился. Ну, их вместе с лесом, еще вопрос, стоило ли сюда ехать.

Поляна была почти сухой, во всяком случае, под ногам не хлюпало и за шиворот не капало. А старый пень, украшенный желто-зеленым кружевом древесных грибов вполне мог сойти за стул. Палевич, постелив на пень носовой платок, чтобы не измазать и без того сильно пострадавший костюм, присел. Тишина вокруг угнетала. И когда ж это ему в голову пришла мысль о том, что оборотня следует искать в лесу? Как искать, когда следопыт из Аполлона Бенедиктовича слабый, а мужикам в силу их дремучести и не объяснишь, какие такие следы жаждет видеть их высокоблагородие. Одна надежда на Федора, да и тот все больше в сказки верит.

Долго сидеть не пришлось. И десяти минут не прошло, как раздался радостный крик жандарма.

— Аполлон Бенедиктович, Аполлон Бенедиктович, вы только гляньте! Аполлон Бенедиктович, сюда хотьде!

Палевич пошел на голос, проклиная и лес, и Федора, и собственное упрямство, не дозволяющее закрыть дело. Вот, казалось бы, чего ему не хватает, есть жертва, есть убийца, есть свидетели, в конце концов, а он все никак успокоиться не может, ищет чего-то, ищет, а чего — и сам толком не знает.

— Аполлон Бенедиктович, — Федор вынырнул из зарослей кустарника, точно огромный медведь, только не бурый, а серо-зеленый, в цвета недружелюбного леса. Увидев Палевича, медведь оживленно замахал руками. — Сюда, Аполлон Бенедиктович, сюда.

«Сюда» означало, что придется нырять в кустарник. Палевич поежился от такой перспективы, а Федор разве что не плясал от радости. Ему хорошо, тяжелая промасленная ткань плаща защитит от колючек, да и не страшно, если упадешь.

Обреченно вздохнув, Палевич нырнул вслед за жандармом, и самые худшие ожидания не замедлили оправдаться. Аполлон Бенедиктович моментально вымок, хотя еще минуту назад ему казалось, что вымокнуть больше уже невозможно, однако холодный душ, обрушившийся сверху, доказал обратное. А еще ветка пребольно хлестанула по лицу, словно предупреждая, что дальше идти не надо. Аполлон Бенедиктович выругался, на сей раз вслух. Идущий впереди Федор поспешил заверить, что «ужо недалече». Хотелось бы знать, чего он там нашел.

Мокрый кустарник закончился, и Аполлон Бенедиктович вышел на поляну. Обычную лесную поляну, которая практически не отличалась от той, на которой Палевич стоял совсем недавно. Здесь даже пень имелся, старый, грязный, обросший бледно-розовыми волчьими грибами.

— Вот, вы только гляньте сюда!

Аполлон Бенедиктович, смирившись с грядущим приступом подагры, пошел на другой конец поляны, куда его так настойчиво звал Федор. Ну, если там ерунда какая-нибудь, он этому любителю легенд голову-то открутит.

— Вот! — Жандарм спешно, видать чувствовал дурное настроение высокого начальства, раскидал кучу валежника. Под ней обнаружился череп. Аполлон Бенедиктович сразу и не понял, что эта бело-коричневая, похожая на необычный ствол дерева, штука на самом деле череп, уж больно он был… чуден.

— Корова. — Со знанием дела заявил Федор. — Видать, еще с прошлого года лежит, а то и раньше. А этот совсем свежий. — На втором черепе, извлеченном из черной ямы, укрытой валежником — Палевич только сейчас эту яму увидел — имелись длинные изогнутые рога серого цвета. Значит, и в самом деле корова.

— Там их штук десять! Я бы в жизни не заметил, если бы он один сверху не оставил.

— Кто?

— Оборотень. — Убежденно ответил Федор. — Его работа! Коров ел, а кости туточки прятал, чтоб, значит, не догадался кто.

— Глупость. — Аполлон Федорович, повертев бурый коровий череп в руках, положил его на землю и брезгливо вытер пальцы о зеленый лист. Вот уж правду говорят: пошли дурака Богу молиться. Стоило мокнуть заради какойто ямы, коровьими черепами наполненной.

— Тут не только коровы. — Федор уже успел залезть в яму с ногами и теперь радостно, словно обнаружил легендарный клад, копался в земле. Горка костей на краю ямы росла на глазах.

— Овечка… Собака… Это волк, видите, какой большой и клыки здоровые… Значит, и своих не щадит. Оборотень, одним словом. Еще овечка. А это мелкое что-то, лиса, наверное.

В этой куче костей, аккуратно выкладываемых Федором, было нечто неправильное, вот только Аполлон Бенедиктович, как ни силился, не мог понять, что именно. Дело даже не в том, что черепа принадлежали разным животным, дело…

Дело в самих черепах. Вернее в том, что черепа есть, а других костей нету, а ребра, позвонки где? Кости таза, берцовые, бедреные и другие? Такое впечатление, будто черепа оставляли в яме специально, словно… Словно в жертву языческому богу.

Или оборотню.

Абсурд, но другого объяснения нет. Присев на корточки возле черепов, Аполлон Бенедиктович принялся внимательно их изучать. Кости пахли землей и гнилью, ко всему они были теплыми на ощупь, точно в них еще оставалась жизнь, оттого прикасаться к черепам было вдвойне неприятно.

Из коровьего черепа, того самого, который по словам Федора сверху стоял, вывалилась монета. Ни много, ни мало — серебряный рубль, целое состояние по местным меркам.

— Что творит, ирод! — Продолжал возмущаться Федор, — это ж сколько живности загубил, а зачем?

Палевичу доводилось читать про извергов, которые зверье всякое языческим богам в жертву приносят, дабы сыскать богатство аль славу. Похоже, здесь имело место быть нечто подобное.

Более тщательный осмотр костей показал, что все животные были убиты одинаковым способом — ударом тяжелым, тупым предметом, предположительно молотом — проломы круглые и практически одного размера. Палевич пожалел, что в этом захолустье не сыскать хорошего фотографа, фотографические снимки весьма бы пригодились на суде.

В завершение из ямы Федор вытащил грязную тряпку, которая при ближайшем рассмотрении оказалось женским платьем. Вот это было совсем уж любопыто, человеческих черепов в общей куче не сыскалось, тогда откуда платье?

Находки Аполлон Бенедиктович велел аккуратно собрать и доставить в деревянную хибару, которую Федор величал жандармерией. Там, во всяком случае, хоть печка имеется.

Отогревался Палевич долго. Он и сам не предполагал, что замерзнет настолько. Промокшие ноги сводило судорогой, и кашель откуда ни возьмись появился, причем, кашель нехороший, грудной, лающий. Так и пневмонию подхватить недолго, а помирать в этой глуши, где и врача-то нормального днем с огнем не сыщешь, Аполлону Бенедиктовичу не хотелось. Вот и не стал отказываться, когда Федор намекнул, что «неплохо было бы изнутря согреться».

Рябиновая настойка и впрямь помогла, во всяком случае, кашель исчез, и по телу разлилось приятое тепло. И печка за спиной, набираясь жаром, согревала помещение, а заодно и людей в нем. Федор и одежду сухую принес, и баньку затопить обещал, чтобы «болячка точно не прицепилась».

Вместе с теплом вернулась и способность мыслить. Женское платье интересовало Палевича куда боле сложенных в углу черепов. Находку Аполлон Бенедиктович разложил на столе, хоть Федор и ворчал, что «этакой грязи на полу самое место».

— И какие версии будут?

— Стаськина сукенка. — Предположил Федор, после недолгого раздумья.

— Не похоже. — Аполлон Бенедиктович, преодолев брезгливость, пощупал ткань. Судя по всему, платье пролежало в земле не так и долго. Ткань не расползалась в руках, не рвалась, не сыпалась, да и грязь налипла только сверху. Нет, не могло это платье принадлежать простой крестьянке, да еще бедной, уж больно хорошо пошито да и ткань не из дешевых.

— Боже мой! — Федор аж икул от возуждения. — Это… Я знаю! Это Вайды! Это ее могила, если дальше копать, то и клад сыщем! Возвращаться нужно!

— Не нужно. — Хоть Палевич и не особо в модах разбирался, но определил, что сшито платье не сто, и даже не двести лет назад. А совсем даже недавно. Да и сгнило бы оно за двести-то лет. — Это не Вайды наряд.

— А чей же?

На этот вопрос Аполлон Бенедиктович и сам хотел бы ответить. Магдалена? Элиза? Нет, пожалуй, Элиза отпадает, она отличалась приятной глазу полнотой, а платье сшито на худенькую девушку. Такую, как…

Пани Наталия? Нет, глупость, как наряд пани Наталии мог попасть в яму? И неужто госпожа Камушевская не заметила пропажи? Впрочем, лучше у нее спросить.

Доминика.

С переездом вышло примерно так, как я и предполагала: пустая квартира навевала грусть и желание сбежать куда-нибудь, например, вернуться к Салаватову.

Стильные обои вызывали тошноту, горячий, затхлый воздух — спазмы в легких. Окончательно меня добила этажерка и босоножки, скатившиеся с нее вниз. А еще вешалка рухнула почти что на голову. К черту! Буду делать ремонт. И вообще, нечего плакать, когда жизнь начинается. Самая настоящая новая жизнь, без обязательств перед умершими, без ненависти к живым. Эта история странным образом очистила меня от всех былых привязанностей и заблуждений. Лары больше нет. Салаватова больше нет. Зато есть я, и я буду жить так, как хочется мне.

Сказать проще, чем сделать. Вот, к примеру, тот же ремонт без денег не сделаешь, а денег у меня в обрез, и то часть я Салаватову оставила, как-никак договаривались, что заплачу. И вообще, ему деньги нужнее. Удивится, наверное, когда найдет на столе… отдавать из рук в руки я постеснялась, это бы походило на взятку или, хуже того, плату за оказанные услуги.

Короче, денег осталось мало. Правда, директор конторы, где я работала, говорил, будто примет назад с удовольствием, однако не стоит обольщаться, обещания подобного толка забываются еще быстрее, чем даются. Нет, сегодня звонить не стану, чтобы настроение не портить, сегодня буду жить для себя и только для себя. Устрою праздник с вином, розовыми креветками, чипсами и еще какой-нибудь ерундой.

Зацепившись ногой за шнур, я едва не упала. Да, ничего не скажешь, новая жизнь начинается хорошо. Провод оказался шнуром от телефона, не помню, когда отключила. Ну, Салаватов сам сказал, что звонки мне больше не угрожают, поэтому телефон можно и нужно подключить — не век же мне жить, отрезанной от цивилизации.

Часа через два я мысленно желала цивилизации и всем ее изобретениям провалиться в бездну: проклятый телефон не смолкал ни на минуту. Началось веселье около часу назад, когда я, засунув вино в холодильник, чипсы в хлебницу, а креветок в кастрюлю с кипящей водой, уже мысленно предвкушала грядущий отдых. Тогда-то и раздался первый звонок. Я решила, что это Салаватов, и обрадовалась, но рано: из телефонной трубки не донеслось ни звука. Но все мои "алло" телефон отвечал презрительным молчанием. Ну и ладно, вежливо попросив: "Пожалуйста, перезвоните, вас не слышно", я повесила трубку. Тем более пора было воду выключать, как бы креветки не переварились. Кто ж знал, что они перезвонят. Один раз, потом второй, третий… На четвертый нервы сдали и я высказала неизвестным шутникам все, что думаю. На этот раз трубка отозвалась гадким смешком. Так и есть: подростки балуются. Может, и вправду отключить телефон?

Хотя, какого черта! Не собираюсь я прятаться, а дебильные дети, у которых в голове одна извилина и та — след от кепки — пусть радуются, если им так смешно.

Телефон я игнорировала, несмотря на то, что упорные звонки сводили с ума. Гадкие детишки и не думали оставлять свою жертву в покое. Уроды. В конце концов, я не выдержала и, схватив трубку, заорала:

— Оставьте меня в покое! Слышите?!

— Простите, — вежливо удивился приятный мужской голос, — я, наверное, ошибся номером.

— Наверное.

Злость вылетела из меня, точно воздух из проколотой шины, разве что не свистела.

— Еще раз извините за беспокойство, но как бы мне узнать, Лютова Доминика Витольдовна здесь живет?

— Здесь.

— А вы не могли бы пригласить ее к телефону?

— Я слушаю.

— Это вы? — Голос удивился. — Ох, что это я, простите ради бога. Здравствуйте, Доминика Витольдовна.

— Здравствуйте. — Мне стало стыдно: ни за что, ни про что накричала на совершенно незнакомого человека, а он еще и прощения просит. Голос приятный, похож одновременно на темное пиво и темный же шоколад. Вкусный голос, необычный, от подобного сочетания просто таю на месте.

— Мы не знакомы, меня зовут Марек Эдуардович, можно просто Марек.

— Тогда и я — просто Ника. — Глупо хихикаю, осознавая, насколько нелепо звучит имя. Просто Ника — сама святая простота.

Ника — Золушка. Ника — принцесса-на-горошине. Ника-Ника-Доминика, мышь тушканчиковая, посягнувшая на чужую сказку. Верить или не верить? Не верить шоколадно-пивному голосу невозможно, а верить… легче поверить в инопланетян, захвативших правительство, разумных коров и цивилизацию насекомых, чем в такое.

Сказка. Королева-мать, сосланная королем в изгнание, умирает, а наследником становится не любимый народом принц, а никому неизвестная мышь.

Говоря человеческим языком, Марек рассказал примерно следующее: моя мама, женщина, которой я никогда не видела, и, признаться, не стремилась увидеть, почитая за умершую, оказывается на самом деле умерла совсем недавно, просто, когда был жив отец она не имела возможности видеться со мной, а потом боялась, что я не смогу простить… В общем, все сложно и запутано, а из Марека рассказчик никакой вышел — он то и дело принимался ахать, охать, извинятся, оправдываться и еще больше сбивал меня с толку. В результате долгого и совершенно бестолкового разговора я поняла одно — мама оставила мне наследство.

Моя мама, которой я в глаза не видела, оставила мне наследство! Дом на острове! Причем, по словам Марека, дом был очень хорошим, и был построен на том самом месте, где когда-то стояло чье-то родовое поместье!

Ларе бы понравилось.

Завтра предстоит встреча с нотариусом — адрес конторы Марек продиктовал. И я бродила по квартире, сжимая в руке клочок бумажки. Что скажет нотариус? Наверное, сочтет меня везучей, а я не везучая. Я по жизни не везучая, и тут наследство. Стыдно признаться, но горя я не ощущала: нельзя горевать о человеке, которого совсем не знал. Горе осталось там, в глубоком детстве, в вопросах, упорно задаваемых отцу и Ларе, в зависти к другим детям, у которых были оба родителя, в чувстве собственной неполноценности, в одиночестве… Черт, я и не предполагала, что в моем прошлом столько всего, как-то не привыкла задумываться.

И сегодня не буду, все, хватит жалеть себя, лучше заняться подготовкой к встрече. Во-первых, паспорт: нужно же будет как-то доказать, что я — это я. Паспорт в сумочке, документы я всегда ношу с собой. Во-вторых, костюм. В черном я упарюсь, да и траур в данной ситуации будет выглядеть лицемерием. Изумрудно зеленый из легкого шелка чересчур легкомысленен, а вот темно-песочный со строгой юбкой и пиджаком очень даже хорош.

Креветки, пиво, чипсы и прочие мелкие радости жизни отступили на второй план. Да и до креветок ли, когда в моей жизни впервые произошло чудо, пусть оно и с горьким привкусом чьей-то смерти. Пускай я цинична, пускай равнодушна к чужому горю, пуска не испытываю печали или тоски по умершей женщине, которая приходилась мне матерью, но я такая, какая есть.

Посоветоваться бы… С кем? Подруг у меня нет, друзей тем более, один только Салаватов, не друг, не приятель и уже не коллега. Но он не откажет, я ж не денег попрошу, а всего-навсего совета.

Снова зазвонил телефон. Марек? Или Тимур? Интересно, каков Марек из себя, наверное, красив, как сволочь, мужчина с таким голосом не имеет права на стандартную внешность. Если это он, надо будет договориться о встрече.

Это был не Марек. И не Тимур. И не Лара.

— А позовите Нику! — Попросил звонкий детский голос.

— Я слушаю.

— Здравствуй. — Ребенок оказался вежливым. Я же мысленно перебрала всех своих знакомых, пытаясь угадать, чье это дитя и чего ему от меня надо.

— Здравствуй. Как тебя зовут?

— А тебе зачем?

— Ну… Не могу же я с тобой говорить, не зная твоего имени.

— А ты не говори, говорить буду я, ты слушай.

От подобной наглости я онемела.

— Слушай, слушай, Ника-Доминика, ты должна слушать, если хочешь жить, конечно. Ты убегала, ты пряталась от меня, я огорчен. Да, да, я огорчен, мерзкая девчонка! — Детский голосок звенел от злости. — Но тебе не убежать. Тебе не спрятаться…

— Ты кто?

— Никто. Я — никто и ты никто. Скоро мы будем вместе там, где спит ангел.

— Какой ангел?

— Под землею, под травою, под полярною звездою… — продолжал измываться незнакомый ребенок. — Ангел смерти спит. Заглянув в его могилу, ты отыщешь лотос черный…

— Какой лотос! Прекратите!

— Не перебивай. — С укоризной произнес голос. — Ты плохая девочка, если перебиваешь, ты никогда не найдешь могилу ангела, а, значит, умрешь.

— Иди ты…

— Ангел добрый, ангел слабый, спит спокойно, видит сны. Лотос черный очень нужен. Если хочешь жить — ищи. Баю-бай, баю-бай, спи скорее, засыпай… скоро ты увидишь самый замечательный из снов. Кстати, твоя сестра догадалась, где спит ангел, но она молчала… Молчала и молчала… А потом взяла и соврала. Пришлось ее убить. Плохая, плохая художница солгала… Да, да, она мне солгала… дважды… говорила, где искать, я не нашел… говорила про дневник, а, оказалось, никакого дневника нет, в тетрадке всего одна страница заполнена, как она могла мне лгать?

— Ты убил Лару?

— Много крови было. — Печально заметил ребенок. — А все без пользы, все даром, она так и не сказала, где спит ангел. Но ты узнаешь. Ты догадаешься. Ты — ее сестра, настоящая сестра, а, значит, сумеешь.

— С чего ты взял? — Мир в очередной раз кувыркнулся с ног на голову. Мир — песочные часы, а я — песок, который вынуждают сыпаться из одно стеклянной колбы в другую, совершенно не задумываясь, что от этих превращений я скоро с ума сойду. — Лара была умнее меня.

— Тогда ты умрешь. Грустно… Да, да, очень-очень грустно… Снова будет много крови… Даю тебе неделю.

— Где мне вообще искать этого ангела? — Больше всего мен поражало собственное спокойствие, от таких разговоров впору в истерику ударится, а я ничего, слушаю и даже вопросы задаю, только вот ощущение чудное, словно бы я — и не я вовсе. — Откуда он взялся?

— Из прошлого. Из далекого-далекого прошлого…

— Когда по земле бродили мамонты и люди, вооружившись каменными топорами, охотились на них.

— Шутишь. Смеешься. Плохо смерти не бояться. — Заметил голос, он больше не походил на детский, скорее на голос маленького злого карлика, который, вынырнув из сказки, пытался теперь склонить меня на сторону зла. — Придет она и будет поздно.

— Так где искать-то? — Половину сентенций я пропустила мимо ушей, пусть крошка Цахес злорадствует, я же устала бояться.

— На Лисьем острове, милая, на Лисьем острове…

Мой дневничок.

Решилась рассказать С. все. Тяжело, но мне сложно скрывать от нее свою суть, это не честно, это подло, это неправильно. С. сумеет мне помочь, она светлая и добрая, настоящий ангел, а ангелы творят чудеса.

Она не стала кричать, обвинять, плакать. Молча обняла и погладила по голове, и полегчало. С души словно кожа слезла. Больно, вижу, как растрескивается шкура, как проступают сквозь трещины кровь и сукровица, и пахнет серой. Рай обернулся адом, но я вырвусь. Обязательно вырвусь.

С. обещала помочь, она не бросит меня.

С иглы я соскочу, будет сложно, но я сумею, теперь у меня есть С. Главное отделаться от Алика, он мой демон, мое проклятье, стоит дернуться, и он с удовольствием окунет меня в море грязи, созданное мною же. Против демонов помогает распятие либо каббалистические знаки. Значит, и мне нужно отыскать такой вот каббалистический знак, чтобы у Алика и мысли не возникло мешать мне.

Ненавижу его. Ночью снова кино, снова похотливые уроды, разгоряченные съемкой и собственным воображением. Скоты. Все мужики — уроды. И Тимур тоже. Прячется за свои "прилично-не прилично", а внутри такой же, как они. Так и хочется подойти и выложить все, как есть. Даже представляю, что скажу.

Знаешь, дорогой, как ты меня задолбал со своей любовью, я тебя ненавижу точно так же, как всех скотов с яйцами. Думаешь, я хорошая? Ошибаешься. Я наркоманка и проститутка. Нет, не проститутка — порнозвезда. Вот так, я наркоманка и порнозвезда. Звезда, потому что наркоманка и без укола мне жизнь не в жизнь, а без фильмов нет уколов.

Его перекосит. Орать станет, вероятно, ударит. Хотя нет, он слишком зажат своими приличиями, чтобы поднять руку на женщину. Уйдет и не обернется, оставив меня наедине с моей бедой. Небось, сразу позабудет и про все клятвы-обещания, и про любовь. Они всегда так, обещают одно, а в результате получаешь совсем другое. Скоты, что и говорить.

Алик скоро заедет, нужно придумать, как его обойти. Не думаю, что это будет сложно, он же полный урод, полагает, будто у меня в голове ни капли мозгов не осталось. Может, оно и так, но не ему судить.

Я думаю, думаю, думаю. Уколоться, иначе не вынесу сегодняшней ночи. Без укола сложно быть шлюхой. Не смогу. Меня уже потрясывает. Срочно дозу принять, иначе больно будет, а я не хочу боли. И времени в обрез, вот-вот эта скотина явится. Уколоться и дневник спрятать.

Ничего, я решила вырваться, значит вырвусь.

Тимур

Салаватов, конечно, предполагал, что Ника уйдет — не вечно же ей обитать в его квартире, однако не думал, что это произойдет так быстро. Вернувшись домой, он даже испугался тишины: телевизор молчал, магнитофон тоже, свет не горел. Пусто и тихо.

— Ушла.

— Ну и радуйся. — Не слишком уверенно произнесла Сущность. — Ты ж сам хотел избавиться. Уедем теперь.

— Куда?

— Куда-нибудь.

В кухне на столе Тимур обнаружил конверт. Из подписей только "спасибо", а внутри деньги. Почти тысяча долларов.

— Вот дура! — Гадать, кто оставил конверт, не приходилось, подобная идея могла придти в голову одному-единственному человеку — Доминике.

— Неплохой повод, однако. — Заметила Сущность. — Есть с чем в гости заглянуть…

Тимур так и сделал. Ника визиту не удивилась, открыла дверь и махнула рукой, приглашая зайти. Выглядела она хуже, чем вчера, Салаватов машинально отметил нездоровый румянец и лихорадочный блеск в глазах. Складывалось ощущение, будто Доминика недавно плакала.

— Или укололась.

Предположение Сушности Тимур отмел сразу, Ника не колется, он бы заметил. Значит, плакала. Точно, плакала, вон и нос красный, и веки припухли.

— Что случилось?

— Где?

— У тебя.

— А с чего ты взял, что у меня что-то случилось? — Ника небрежно поправила челку. — У меня все хорошо. Просто замечательно!

— Все хорошо, прекрасная маркиза, за исключеньем пустяка?

— Примерно так, — наконец-то она улыбнулась. — Зачем ты приехал?

— Вот, — Тимур протянул конверт, — забери.

— А если не заберу? Мне они ни к чему, все равно недолго уже осталось. — Ника всхлипнула, потом еще раз, а потом заревела во весь голос.

— Я вообще не понимаю, что им всем от меня надо! Почему они не оставляют меня в покое? Почему именно теперь появились, а не раньше? Почему вообще появились? — Доминика уже не плакала, только моргала часто-часто и периодически терла глаза ладонью. Только бы снова не разрыдалась. — Ну почему?

— Не знаю.

— И я не знаю. Я вообще ничего не знаю. Поехали к тебе?

— Поехали. Собирайся.

Собиралась она долго, бродила по квартире, хватаясь то за одну вещь, то за другую, словно никак не могла решить, что же брать с собой: шорты или юбку, помаду или крем. Впрочем, в разных женских штучках Тимур не слишком-то разбирался, и в блестящем тюбике, который Ника зачем-то сунула ему в руку, вполне могла оказаться не помада, а какой-нибудь тоник, тальк, сыворотка или вообще духи. В конце концов, Салаватов не выдержал.

— Все, — объявил он, — идем. Если что-то забыла, потом приедем.

— Точно?

— Точнее не бывает. Пошли, а то под дождь попадем, видишь, какое небо?

Зря он спрашивал, теперь Доминика замерла перед окном, устремив взгляд в окно. Небо, затянутое серо-черными, похожими на рваное тряпье, тучами, являло собой грозное зрелище.

— И ночь опустилась на землю… — Пробормотала Ника.

— Ты чего?

— Я фильм видела, там тоже все началось с обыкновенной грозы.

— Что «все»?

— Гибель мира. С неба спустилась смерть и побрела в дожде.

— Она все-таки чокнутая. — Подвела итог Сущность. — А я тебя предупреждал.

— Так, радость моя, — Салаватов сделал первое, что пришло ему в голову: схватил Доминику за руку и потащил за собой. Если повезет, то до дома он доедет раньше, чем начнется дождь. Ни мокнуть, ни оставаться в квартире, которая всем своим нутром выпихивала незваного гостя, Тимуру не хотелось. Доминика послушно сунула ноги в шлепанцы и, прихватив сумочку на длинном цветном ремешке, потопала за Салаватовым. В машине она молчала, и в квартире она молчала, сидела, будто неживая, и настороженно вглядывалась в стекло, затянутое пеленой дождя.

— Я спать ложусь.

Ноль реакции.

— Ника, и ты ложись, завтра вставать рано, а под дождь спится хорошо, слышишь, как шумит?

— Тим, ты не беспокойся, со мной все хорошо. — Она поднялась. — Я еще немного посижу и тоже лягу, ладно?

Салаватов ей не поверил, люди, у которых все хорошо, не сидят с похоронным выражением лица, и не вздыхают в такт собственным нелегким мыслям. Встряхнуть бы ее, а еще лучше увезти куда-нибудь подальше…

— Могу предложить Мальдивы. Или Майорку, а еще Лазурный берег или золотые пески Калифорнии… Спать ложись, мечтатель. — Сущность зевнула. Зевнул и Тимур.

А гроза за окном набирала обороты.

Доминика

Ветер за окном завывал сотней голосов, то возмущенно, то униженно, будто бы упрашивая открыть окно, впустить в квартиру, где тепло и сухо. На уговоры я не поддавалась, и тогда ветер сердито бросался на стекла, они дрожали, звенели, но держались, подобно последнему бастиону. Ветер отступал и, собравшись с силами, вновь бросался на прозрачную преграду. Из-за ненастья я пропустила наступление ночи, сегодня заката не было, просто одна темнота сменилась другой, чуть более плотной, и только дождь сильнее забарабанил по подоконнику.

Тимур дремлет, пальцы то сжимаются в кулак, то разжимаются, словно он хочет кого-то ударить, но не может, интересно было бы заглянуть в чужой сон. Мне вот не спится, из головы не идет треклятый звонок. Все ведь закончилось, Тимур обещал, Тимур клялся, что все закончилось. Но и мерзкий карлик с детским голосом тоже пообещал, что я умру через неделю, если не узнаю, где спит ангел.

Ангелы не спят, ангелы живут среди звезд и облаков, изредка смотрят вниз, удивляясь, до чего же нелепое племя люди. Что ангелу на земле делать? А еще ангелы бессмертны.

Могила ангела — это, вероятнее всего, аллегория. Или метафора — я не слишком хорошо ориентируюсь в литературных терминах, со школьного курса в памяти остались только эти два: аллегория и метафора. А, еще гипербола. Или гипербола — это уже из математики?

Ладно, бес с ней, с литературой, думать надо в другую сторону. Могила ангела — это… Даже близко не представляю, что это. Книга? Чья-нибудь гробница? Дом?

Может, мне нужно отыскать дом на Лисьем острове? Нет, слишком просто, дом — не иголка, уж если он построен, то стоит, чего искать. Тогда не дом, а, скажем, место в доме. Какой-нибудь погреб или тайную комнату? А при чем здесь черный лотос? Насколько мне известно, черных лотосов в природе не существует, выходит, очередная метафора.

Нет, так я никогда не найду ни могилу, ни лотос. Может, если поехать на остров, ситуация прояснится? Наверное. Интересно, Лара бывала там или нет? Думаю, бывала, иначе как она догадалась? Телефонный террорист упомянул, будто Лара дважды солгала, один раз когда сказала, где искать, а гадкий карлик ничего не нашел, и второй, когда упомянула про дневник.

Дневник! Ну, конечно! У меня испарина на лбу выступила от осознания важности сделанного только что открытия. Карлик не знает про дневник, а я знаю. И я могу расшифровать! Должна же была она хоть какую-то подсказку оставить!

Идея требовала немедленного воплощения, да и все равно не спится. Стараясь не разбудить Тимура, я вышла в коридор — точно помню, что засовывала дневник в пакет, там он и обнаружился. Устроиться решила на кухне, а, чтобы не так грустно было читать Ларины записи, поставила чайник, и занялась делом.

Вот расшифрую дневник к утру, узнаю все и пойду в милицию, пусть ловят карлика, как-никак он признался в совершенном убийстве, а еще мне угрожал. Мысль о возмездии согревала лучше чая, и работа спорилась.

— Не спится? — На кухню заглянул Тимур. Все-таки разбудила, а ведь так старалась не шуметь. Салаватов был сонный, взъерошенный и слегка растерянный, точно сурок, который вышел из спячки и обнаружил, что на улице еще зима. Он широко зевнул, лениво потянулся и только после этого спросил:

— Что делаешь?

— Ничего, иди спать. — Делиться Лариными откровениями не хотелось. Ладно я, я с пеленок усвоила, что глупая, некрасивая, никчемушная и вообще непонятно для чего живу, поэтому и к записям отнеслась спокойно. А Тимура жалко, он подобного отношения не заслуживал. Пусть уж остается в счастливом заблуждении относительно моей сестры, пусть думает, что она его любила.

— Иди спать. — Повторила я.

Удивительно, но Тимур послушно поднялся, зевнул, да так заразительно, что и у меня непроизвольно челюсть вниз поехала, и приказал напоследок:

— Ты тоже иди, нечего здесь…

Что именно мне «нечего здесь», Салаватов не уточнил, зато, стоило ему выйти с кухни, как у меня сразу стали слипаться глаза, и мозги отказывались работать: организм настоятельно требовал отдыха. Сопротивляться я не стала, черт с ним, с дневником, завтра добью.

Последнее, что помню: мерный, уютный шелест дождя за окном.