Год 1905. Продолжение

Пани Наталья узнала платье, узнала с первого взгляда, о чем и заявила в голос. Аполлон Бенедиктович был поражен ее выдержкой: ни обморока, ни истерики, лишь смертельная бледность да дрожащий голос выдавали волнение. А то и правда, скажи какой благородной девице, что ее наряд был обнаружен в лесу под грудой черепов, пусть даже звериных, тут без обморока никак. Про черепа Федор проговорился, сам Палевич ни за что не стал бы волновать панночку. Ей и без сегодняшнего происшествия тяжко приходилось. Однако, несмотря на все свое уважение и понимание ситуации, в которую попала девушка, Аполлон Бенедиктович настоял на допросе. Впрочем, пани Наталия не возражала.

— Это ведь поможет Николаю, правда? — Только и спросила она.

— Я надеюсь.

— Тогда спрашивайте.

Даже днем в доме было сумрачно, и платье, выложенное Палевичем на пол — портить грязью мебель он не решился — выглядело большой грязной тряпкой.

— Значит, это ваш наряд?

— Мой.

— Как давно он пропал?

— Не знаю. — Она беспомощно пожала плечами, словно извиняясь за то, что не помнит, когда пропало платье.

— То есть вы не заметили пропажи?

— Не заметила. У меня много платьев. Олег, он часто покупал мне наряды, и… За ними горничная смотрела, поэтому я не знаю…

— Но вы все равно уверены, что платье именно ваше? — У Аполлона Бенедиктовича мелькнула шальная мысль: Наталья может ошибиться, у нее и в самом деле много нарядов, как тут все упомнишь.

— Уверена. Его Олег прошлым летом привез. Кажется из Варшавы… Да, точно, из Варшавы, он тогда мне платье купил и еще Магде. Похожие, только у меня серое — Олег считал, будто мне очень идет серый цвет, а Магде розовое. Мне оно нравилось, но… Я редко его одевала.

— Почему?

— Вы, мужчины, не поймете. Это… Это женская прихоть.

— И все же?

— Мне не хотелось быть в том же наряде, что и она. Женщине тяжело, когда рядом находится кто-то в точно таком же платье, как у тебя.

— Но цвет же…

— Олег тоже считал, — перебила пани Наталья, — что главное — цвет разный, но кроме цвета и покрой имеется. А на Магде платье смотрелось гораздо лучше, все бы смотрели и сравнивали.

Поднявшись, она подошла к платью и нежно провела рукой по грязной ткани.

— Мне оно очень нравилось. Вам не понять, насколько важна одежда для женщины. Я иногда одевала его. Для себя, чтобы в очередной раз убедится, что не гожусь для подобных нарядов. Ткань чудесная. Шелк, серый, но с голубым отливом, совсем как жемчуг. А цветы вышиты белой нитью. Розы и лилии. Я, правда, больше фиалки люблю, но вышивка была настолько красива, что глаз оторвать невозможно. А теперь. Оно совсем испорчено!

И снова у Аполлона Бенедиктовича сложилось странное чувство, будто Наталья Камушевская разговаривает не с ним, а сама с собой. Она точно не замечает присутствия посторонних людей, сидит на полу, расправляет складки на мокрой тряпке, что некогда была платьем, счищает грязь и говорит что-то совсем уж непонятное.

— Бедное платье. Зачем он украл его? У Магды тоже лилии вышиты, но не белой нитью, а золотом. Но ведь золотых лилий не бывает, правда? Лилии — символ невинности, по какому праву она носила такое платье?

— Пани Наталья, с вами все в порядке?

— Да, конечно, — она поспешно поднялась и неловко вытерла руки о подол платья, будто маленькая девочка. — Со мной все в порядке. Я знаю, зачем ему платье.

— Зачем?

— Он собирается меня убить. — Убежденно заявила девушка. — Он поэтому украл платье. Это… Это предупреждение. Или я… Или смерть. Я соглашусь. Скажите пану Юзефу, что я согласна.

— Пани Наталья. — Начал было Палевич, но Камушевская не стала слушать. Зажав уши ладонями, она замотала головой.

— Не надо. Не говорите ничего, ни слова… Никто не поможет. Выход один… Убейте. Убейте его, пожалуйста! Убейте оборотня!

— Пани Наталья! — Аполлон Бенедиктович схватил ее за плечи. — Пани Наталья, да что вы такое говорите! Вам ничего не угрожает. Поверьте, пока я здесь, никто и ничто не причинит вам вреда. Клянусь.

— Спасибо. — Кажется, она окончательно пришла в себя, и лишь красные пятна на щеках и лихорадочный блеск глаз выдавали волнение. — Я… Я говорила ужасные вещи, простите ради Бога.

— Это от волнения. — Палевичу было стыдно за то, что он стал невольным свидетелем некрасивой сцены, и пани Наталье приходилось теперь оправдываться.

— Паненке доктор нужен. — Присоветовал Федор, про которого, надо признаться, Палевич совершенно забыл. — Нервы лечить. Хорошо настой пустырника помогает или еще ромашки тоже.

— Ромашки? — Она улыбнулась, точно солнышко выглянуло из-за туч. — Благодарю вас, непременно воспользуюсь советом. А теперь, извините, но мне действительно лучше отдохнуть. Голова прямо разламывается. Аполлон Бенедиктович, отпустите же меня.

Палевич разжал руки, хотя больше всего на свете ему хотелось обнять ее, спрятать, увезти прочь отсюда, из этого мрачного дома, похожего на тюрьму, подальше от пана Охимчика с его меркантильными интересами и подальше от ее собственных страхов. Такой женщине нужен дом, полный света и яркие наряды. Такой женщине нужен мужчина молодой и сильный, способный защитить ее.

Собственных мыслей Аполлон Бенедиктович стыдился, точно кто-нибудь, да хоть Федор, мог их подслушать и узнать о робком чувстве не слишком молодого и совсем уж некрасивого следователя к молодой и красивой хозяйке дома. Стыдно, один Господь видит, насколько стыдно, но руки еще помнили холодную и нежную ткань ее платья. Шелк? Она говорила про шелк…

Федор закашлялся, и наваждение схлынуло. Да что ж это было, в самом-то деле?

— Ваш благородие, делать-то что будем?

— Ничего. — Пробормотал Палевич. — Ждать будем.

После он не единожды корил себя за подобное решение, и не единожды оправдывался, что на тот момент решение было разумным. Да и что сделаешь, когда не известно, чем твое действие обернется.

Доминика

Утром я ощутила себя рабом с галеры, который несколько суток кряду ворочал веслами без продыху. Ныли руки, ноги, спина, голова… Ладно, голова, с ней все понятно, а остальное почему болит? С трудом доползла до ванной и сразу же испугалась: из круглого зеркала на меня глядело чудище со всклоченными волосами неопределенного цвета, желтоватой кожей и вспухшими веками, из-под которых проблескивали мутноватые глаза. Неужели я так выгляжу? Вот к чему приводит недостаток здорового сна.

Умываясь холодной водой — говорят, помогает в подобных случаях — я старалась не глядеть в зеркало: нервы слабые, их беречь надо. Теперь кофе и легкий завтрак.

Салаватов на кухне пил кофе и увлеченно читал Ларин дневник.

— Привет.

Он кивнул, не отрывая глаз от тетради. Ну я и дура! Идиотка! Надо было убрать, спрятать, сжечь к чертовой матери, в общем, не допустить, чтобы дневник попал в руки Тимура. Впрочем, чего теперь страдать. И, заварив кофе, я молча села напротив Салаватова. В пепельнице, которая временно исполняла функции вазы, обнаружилось печенье, даже не слишком черствое.

— Разгадала, значит. — Тимур захлопнул тетрадь.

— Разгадала.

— Читала?

— А сам как думаешь? — Мне стало обидно: гадости писала Лара, а виновата, значит, я. Да будь моя воля, я бы… я бы… Не знаю, что бы я сделала. Салаватов молчал, я тоже. Никто, вроде, не виноват, а ощущение препоганое, будто с головой в унитаз нырнул.

— Ты бы поспешила, а то опоздаем. — Вдруг сказал Тимур. — Тебе ведь к одиннадцати назначено, а уже полдесятого.

Черт! Черт, черт, черт! Тимур прав, как никогда, опаздываем! Вернее будет сказать: опаздываю. Уже опоздала! В Салаватовской квартире из всех нужных мне вещей в наличии только паспорт. А одежда? Не идти же мне в шортах и майке, это просто-напросто неприлично! Ехать домой переодеваться? Тогда точно опоздаю.

— Там в шкафу платье висит. — Глядя поверх головы сказал Тимур, обращался он вроде бы не ко мне, а к кухонному шкафчику, что на стене висит. — Ларино. Она как-то… заезжала. Подойдет.

Подошло, сидело почти как влитое, но это больше благодаря свободному крою — фигура у Лары была получше моей. Зато цвет подходящий: темно-зеленый, сдержанный и строгий.

— Знаешь, — заметил Салаватов, — а ты на нее похожа.

Еще несколько дней назад я бы обрадовалась, а теперь нечаянное замечание Тимура было подобно ведру холодной воды, опрокинутой на голову.

Успели мы вовремя. Нотариальная контора располагалась на втором этаже небольшого, но солидного на вид особнячка, фасад которого украшали четыре пузатые колонны и два ленивых льва. Но, несмотря на элементы классики, само здание выглядело весьма современно, должно быть из-за обилия авто, вынужденных ютится на крошечном пятачке асфальта. Тимуровой развалюхе места на стоянке не нашлось, оно и к лучшему: при всем моем уважении к Салаватову, его машина на фоне лощеных иномарок смотрелась убого.

— Иди. Я стану где-нибудь.

Горячий асфальт пестрел лужами после вчерашней грозы, и, не смотря на все старания, ноги я промочила. И охранник, дежуривший в вестибюле, смотрел как-то… презрительно, что ли. Моментально ощутила себя наглой козявкой, которая рвется в обитель богов. Слава богу, задерживать не стал, даже пояснил, как добраться до нужной мне конторы.

Солидная медная табличка на двери внушала трепет, как и серьезная девушка-секретарь — назвать это создание, закупоренной в деловой костюм — броненосцы отдыхают, джины льют слезы зависти — секретаршей, язык не поворачивался.

— Слушаю вас. — Стекла очечков поблескивали, губы, сжатые в тонкую ниточку, внушали трепет, а выщипанные, причесанные брови заставляли задуматься о собственной внешности.

— Мне к Алексею Владимировичу. Назначено. На одиннадцать. — На всякий случай добавила я.

— Паспорт. — Вежливо приказала девица — именно приказала, в ее голосе не было ничего от просьбы. Смотрела она на меня крайне неодобрительно, и паспорт рассматривала минут пятнадцать, словно не могла решить, настоящий он или нет. Но вот на лице секретаря появилась вежливая улыбка и, возвращая паспорт, девица почти любезно сказала: — Доминика Витольдовна, будьте любезны обождать несколько минут.

Ждать пришлось довольно долго, и с каждой минутой, проведенной в роскошном кожаном кресле перед запертой дверью, я нервничала все больше. А если никакого Марека не существует? И наследство — чья-то злая шутка, розыгрыш или, паче того, очередная ловушка?

Но вот дверь приоткрылась и секретарь, вежливо улыбнувшись, сообщила:

— Доминика Витольдовна, проходите, Алексей Владимирович вас ждет.

Спина моментально взмокла, а от страха затряслись коленки. В кабинет неведомого Алексея Владимировича, который представлялся этаким хищником, поджидающим жертв в логове-кабинете, я вошла в полуобморочном состоянии. Однако в облике нотариуса не было ничего хищного, наоборот, Алексей Владимирович походил на только что испеченный пончик: пышный, аппетитный, лоснящийся горячим маслом. Глазки-изюминки радостно блестят, розовый подбородок тремя уютными складочками упирается в белоснежный воротничок рубашки, а круглые щеки сияют здоровым румянцем. Все мои страхи моментально улетучились, настолько добродушным выглядел нотариус.

— Добрый день.

— Добрый, добрый день, — проворковал Алексей Владимирович. — Уж коли мои хоромы посетило созданье столь прелестное, то и день, стало быть, прошел не зря. Присаживайтесь, Доминика Витольдовна. Кофею испить не желаете ли? Или вам больше по душе сок? Минеральная вода? Спиртного, извините, не держу.

— Спасибо, мне минералочки, если можно.

— Отчего же, отчего ж нельзя. — Нажав на кнопку, нотариус пробормотал в селектор нечто невразумительное. Я не без душевной робости опустилась в кресло, которое, хоть и выглядело не столь шикарно, как то, что стояло в приемной, но было весьма и весьма удобным. Мебель в кабинете стояла строгая и, насколько могу судить, дорогая. Особый трепет внушало солидное пресс-папье, сделанное "под Челлини". Пока я осматривалась, девушка-секретарь принесла крошечную, с гномий наперсток, чашку кофе и высокий запотевший стакан минеральной воды.

— Я уж и надежду утратил лицезреть вас в моей скромной конторе. — Вещал Алексей Владимирович, — Столько сил ушло, чтобы отыскать вас, милейшая Доминика Витольдовна — словами не описать! Адрес есть, квартира есть, а хозяйки нету. Пропала. Уезжали?

— Да. — Не думаю, что ему следует знать, куда я уезжала и зачем, все равно не поверит.

— Искренне рад, что вы вернулись! — Нотариус смочил губы в чашке и, поморщившись, словно хлебнул не кофе, а кислоты, пробормотал. — Ох уж эта Маша, вечно норовит все по-своему сделать. Я ее кофе прошу, а он что?

— Что она?

— Ай, жижу болотную, а не кофе! Сердце, видите ли, больное, беспокоится она за меня. А то, что своей заботой в три раза быстрее в могилу сведет — об этом не думает. Вы, Доминика Витольдовна, документы с собой принесли?

— Только паспорт.

— А больше ничего и не требуется… да, больше не требуется. Паспорта вполне достаточно. Марек Олегович ознакомил вас с условиями завещания?

— Нет.

— Ага… понятно… — Невзирая на жалобы, кофе Алексей Владимирович допил, я терпеливо ждала. Значит, все-таки и Марек, и наследство существуют.

— Итак, дело обстоит следующим образом, — тон нотариуса изменился, да и в облике появилась некая деловитость, которая превращала забавного толстяка в серьезного специалиста. — Егорина Валентина Аркадьевна, в девичестве Лютова, завещала вам следующее имущество. Частный дом, находящийся на Лисьем острове, вместе с земельным участком. Автомобиль марки "Мерседес" выпуска две тысяче пятого года. Квартиру в Санкт-Петербурге по адресу… Коллекцию картин, список прилагается. Коллекцию фарфора… Коллекцию…

Он говорил и говорил, казалось, список имущества, оставленного мне матерью, был бесконечен. Неужели она настолько богата? Квартира, дом, машина… подумать только, у меня теперь будет своя собственная машина! Хотя, зачем, если я водить не умею? Не важно, научусь. Или продам. А картины и фарфор? Это же безумно дорогое хобби. И все мне? Мне одной?

— С вами все в порядке? — Вежливо поинтересовался Алексей Владимирович.

— Жарко что-то…

— Это от волнения. Вот, выпейте водички, и полегчает.

Обжигающе холодная минеральная вода и вправду помогла, в голове чуть прояснилось, и первый шок прошел. Зато появились вопросы.

— Скажите, а Марек… Олегович, он что-нибудь получил?

— Ну… В общем-то мы стараемся оберегать секреты наших клиентов от глаз посторонних, однако, учитывая тот факт, что формально вы являетесь сестрой Марека Олеговича, и в силу определенных причин были лишены возможности присутствовать на оглашении завещания, то, я полагаю, что могу предоставить вам эту информацию…

— Хотелось бы. — Витиеватые формулировки смущали несказанно, такое чувство, будто в который раз лезу в чужую жизнь.

— Марек Олегович получил в свою собственность двухкомнатную квартиру в Санкт-Петербурге, фирму "Олека" и пятьдесят тысяч долларов.

— Но это же… — Это было намного меньше того, что получила я. Да одна машина стоит больше пятидесяти тысяч долларов. Какая несправедливость, Марек, наверное, злится и проклинает меня.

— Такова воля покойной. — Строго заметил Алексей Владимирович. — Но лично от себя могу добавить, что Марек Олегович — вполне состоявшийся молодой человек и успешный бизнесмен. И фирма, доставшаяся ему от матери, способна принести не в пример больше денег, чем получите вы. Кстати, в завещании имеются два условия.

— Какие?

— Очень простые. Первое: дом на Лисьем острове нельзя продавать, дарить, отдавать в качестве уплаты за долги, данная недвижимость должна находиться в руках семьи. То есть ваших либо ваших детей. Супруг, если таковой имеется, прав на дом не имеет. Второе: вы должны повести на Лисьем острове неделю.

— Зачем?

— Такова воля покойной. — Последовал стандартный ответ. — Отправляться следует в течение пяти дней после того, как вас поставили в известность о завещании. То есть, в течение пяти дней, начиная с сегодняшнего. Только после этого вы сможете наследовать все остальное. С вами поедет Марек Олегович, ибо данное условие касается и его. Понимаю ваше удивление, но, возможно, в этом письме, — Алексей Владимирович подвинул белый конверт без каких-либо пометок, — найдутся ответы на ваши вопросы. С вашего позволения я выйду.

Он и вправду вышел, а я осталась наедине с письмом. На конверте никаких пометок. А внутри? В этой истории много бумаг, а в бумагах много грязи, надеюсь…

Впрочем, ладно. Увидим.

«Здравствуй, Доминика, любимая моя девочка, — начиналось письмо, — как бы мне хотелось обнять тебя, или хотя бы просто увидеть, какой ты стала. Наверное, красавица. На той единственной фотографии, которая сохранилась у меня, тебе всего-то месяц отроду, но все равно видно, что ты — настоящий ангел. Иначе и быть не могло, ведь твой отец — самый красивый мужчина, какого мне когда либо приходилось встречать».

Странно, отец никогда не отличался яркой внешностью, скорее наоборот, в нем не было ничего такого, что бы привлекло внимание женщины. Невысокий, худощавый, вечно хмурый, вечно занятой.

Наверное, ты проклинаешь меня, думаешь, что наследство — попытка загладить вину. Возможно, это так и есть, но мне бы хотелось, чтобы ты, прежде чем судить, дочитала это письмо до конца. Поверь, мне было нелегко возвратиться в прошлое и написать его. Я не прошу о жалости или снисхождении, я просто хочу, чтобы ты знала, как все было на самом деле.

С Али мы встретились в школе, его прислали к нам на практику. Это сейчас иностранец никого не удивит, а тогда, в мое время, учитель, вернее студент-иностранец был настоящей экзотикой. Мне не по вкусу это слово, но ничего другого в голову не приходит.

Я влюбилась. С первого взгляда. С первого слова. С первого вздоха… И не я одна, все девчонки в классе вздыхали, втайне друг от друга мечтая о нем. Жаль, что не осталось фотографий — Али не любил фотографироваться, говорил, что Коран запрещает. Тогда это казалось мне смешным и глупым.

У Али голубые глаза — его мать не то немка, не то француженка, в общем, родом из Европы, а отец — араб, от него Али унаследовал тонкие черты лица и темные волосы. Мой Али был похож на всех книжных героев сразу. Он с такой страстью рассказывал о русской литературе, что замирало сердце. А стихи… Как он читал стихи… Али чувствовал их душой, по-другому и не скажешь.

Стоит ли удивляться, что в него были влюблены все от пятиклассниц до Зинаиды Степановны, которая еще за год до появления Али на пенсию вышла. Нам, 9-тому «Б» завидовала вся школа — Али не просто вел у нас уроки, но и был назначен классным руководителем, дневники проверять, мероприятия всякие проводить, следить за успеваемостью. Он старался, и мы старались, чтобы не разочаровать. А параллельно совершали кучу глупостей: писали записки, караулили возле школы, придумывали срочные вопросы, чтобы «без очереди» подойти к нему.

Странно, что он заметил меня, и не просто заметил, а выделил, поднял из толпы влюбленных дурочек, я ведь была самой обычной девчонкой, а он обращался со мной, словно с принцессой.

Когда в первый раз Али попросил меня задержаться после уроков, я едва не упала в обморок от счастья. А он подарил красную гвоздику на длинном тонком стебле и сказал, что я ему очень нравлюсь. Эту гвоздику я потом засушила и долго хранила под подушкой, ведь именно с нее начался наш роман.

Наверное, многие осудили бы Али за то, что он связался со школьницей, мне в то время только-только пятнадцать исполнилось, но у них, в Алжире, девушки рано взрослеют. Сестра Али вышла замуж в тринадцать, поэтому в его глазах я была взрослой»

Вот козел! Это я про папочку моего, связаться с девятиклассницей, малолеткой, которая ничего не соображает и готова в любой момент отправиться за возлюбленным на край света. Бедная моя мама…

Стоп, а папа тогда кто? Я имею в виду не Али, а моего отца, вернее, нашего с Ларой отца. Кем он мне приходится?

«Роман продолжался даже после того, как у Али закончилась практика. Тогда нам стало даже проще — не было нужды прятаться от любопытных глаз, выдумывать предлоги и оправдания частым встречам. В университете, где учился Али, никого не интересовало, где и с кем он проводит время.

Теперь я понимаю, что беременность стала закономерным итогом наших с Али отношений, о средствах предохранения, как нынче принято выражаться, я не думала, он тоже, вот и вышло. В силу моей неопытности я не сразу поняла, что же случилось, а, поняв, обрадовалась. Нет, я была просто счастлива, ведь теперь нас с Али можно было назвать настоящей семьей. Но мои мечты — сейчас я понимаю, насколько наивны они были, — обернулись настоящим кошмаром. Али, услышав новость, стал уговаривать меня на аборт, и, к стыду, я согласилась. Однако врач, к которому меня отвели — с ужасом вспоминаю сырой подвал, старое кресло, инструменты, сваленные одной кучей и этого, прости господи, врача, от которого за километр несло спиртом. Но именно его следует благодарить за то, что ты есть. Он отказался делать аборт: срок большой, опасно для жизни, а брать на себя ответственность он не захотел.

Али испугался. Оказывается, он уже был женат, причем дважды — меня это известие убило. Он честно предлагал уехать и стать третьей женой, но, Господи, сколько раз я мне хотелось умереть, чтобы вырваться из этого кошмара. Уехать не получалось — не так-то просто было сделать загранпаспорт, получить разрешение, да и денег не хватало. Тогда Али сбежал. Уехал домой, якобы для того, чтобы подготовить семью к появлению еще одной супруги. Стоит ли говорить, что он не вернулся".

Трусом был этот Али, бросить наивную пятнадцатилетнюю девчонку, которая ждет ребенка и совершенно не представляет, как жить дальше. Трусом и подлецом. Впрочем, если я что-то понимаю в законах, то в уголовном кодексе имеется статья за совращение несовершеннолетних.

"Мне пришлось признаться. Дома был скандал. Даже не скандал, а настоящая война — мама, Витольд и даже Лара, которая слабо понимала, что происходит, ополчились против меня. Я мигом перестала быть милой девочкой, хорошей дочерью, гордостью семьи, превратившись в потаскуху, шалаву, которая к тому же связалась с черным. По-моему, именно факт, что отец моего будущего ребенка — араб, раздражал их больше всего. Витольд вообще перестал замечать меня, мама кричала, будто я свожу ее в могилу, а Ларочка, моя любима племянница Ларочка, с недетской серьезностью заявила, что мне нужно уйти из дома, чтобы остальным стало легче. Я ушла. Однажды, после очередного скандала, оделась и ушла, неделю жила на вокзале — даже вспоминать неохота, настолько ужасной была эта неделя, но, невзирая на весь кошмар, у меня ни на секунду не возникло мысли о возвращении домой.

На вокзале меня Олег Петрович и нашел. Ты его не знаешь, поскольку после твоего рождения Олег Петрович разорвал всяческие отношения с нашей семьей. Но давай по порядку. Олег Петрович — давний друг моего отца, твоего дедушки, это он помог Витольду поступить в аспирантуру, и кандидатскую защитить, и докторскую, и с выездами помогал, и деньги на экспедиции находил. Витольд Олега Петровича уважал, часто повторяя, что без его помощи карьеру бы не сделал.

О случившемся Олег Петрович узнал от Лары: мама и Витольд даже не пытались меня искать, говорили всем, будто я уехала к дальней родственнице в деревню. Думаю, имейся в наличии такая родственница, меня бы и взаправду отправили. А Лара возьми и проболтайся, что я сбежала.

Олег Петрович многое мне не рассказал, но кое о чем я сама догадалась: в семье произошел очередной скандал, на сей раз виноватыми сторонами оказались Витольд и мама. Думаю, Олег Петрович, пригрозил сделать Витольда невыездным, а это означало конец карьере, конец достатку, вот они и согласились принять меня обратно. Больше на меня никто не кричал, и разговаривали, если приходилось заговаривать со мной, вежливо, но, Боже мой, сколько ненависти скрывалось за этой вежливостью, сколько презрения и затаенной злобы. Я старалась не выходить из комнаты, но даже в ней ощущала себя лишней. Этакой живой помехой спокойной жизни.

А Олег Петрович относился ко мне с добротой и сочувствием. И с днем рожденья поздравил: привез чудесный букет роз и большого, почти в человеческий рост, медведя. Я расплакалась. То, что происходило дальше, сложно описать, но я попытаюсь. Олег Петрович пригласил всех, в том числе и меня в зал, и предложил следующее.

Во-первых, он забирает меня к себе — на этом месте все вздохнули с облегчением. Им не терпелось от меня избавиться, думаю, они с готовностью отдали бы меня хоть черту лысому, не говоря уже об Олеге Петровиче.

Во-вторых, Олег Петрович, воспользовавшись своими связями, оформляет брак со мной. Он объяснил, что этот шаг необходим, поскольку существование в одной квартире с молоденькой девушкой, которая не приходится ему близкой родственницей, будет расценено вполне определенно. Да и неопределенный статус "дочери друга" не позволит сопровождать Олега Петровича в заграничных поездках, а ездить ему приходилось часто. И снова никто не возражал.

В-третьих, после родов ребенок остается в семье — я имею в виду маму и Витольда. Олегу Петровичу пришлось успокаивать всех — для меня была невозможна сама мысль о том, что придется расстаться с тобой. Витольд же не хотел и слышать о том, что он вынужден будет воспитывать чужого ребенка. Мама просто разрыдалась и, хватаясь за сердце, предложила сдать "бастарда" в детдом. Я не буду описывать спор, скажу лишь, что он занял не один час, и победил в конечном итоге Олег Петрович. Ничего не скажу о причинах, вынудивших его поставить это жестокое условие, я часто думала, но так ни до чего и не додумалась. Может, боялся, может не хотел связывать себе руки чужим ребенком, может боялся, что в тебе скажутся гены Али. Не знаю. Условие было, и мне следовало с ним считаться.

Впрочем, моего мнения как раз-то и не спрашивали.

На следующий же день я переехала к Олегу Петровичу. Он был очень хорошим человеком, умным, заботливым, интеллигентным, просто добрым. За всю нашу совместную жизнь он ни словом, ни жестом, не напомнил мне о грехе молодости. Оговорюсь, что тебя я не считаю грехом, скорее благословением Божьим, которого мне лишили. Греховна была моя связь с Али, моя любовь и моя слабость.

Не знаю, что пообещал Олег Петрович пообещал Витольду, но, видно, что-то очень серьезное. Если мой брат согласился не просто принять тебя, но и стать тебе отцом. В свидетельстве о рождении в графе "отец" стоит имя Витольда — мне показали документ. Матерью же записали совершенно незнакомую мне женщину, которая умерла во время родов вместе с ребенком. Так сказал Олег Петрович, а у меня нет оснований не доверять ему. Спустя две недели после родов мы уехали. Вспоминаю свою жизнь и понимаю, что мне больше нечего рассказать тебе. Азия, Африка, Европа и даже Америка — Олег Петрович был на хорошем счету — все они одинаково унылы, везде я чувствовала себя пленницей, обманщицей, выкупившей собственную беззаботную жизнь за чужое счастье.

Мне безумно хотелось увидеться с тобой, обнять, рассказать правду, забрать к себе, но… Супруг и брат были против. Олег Петрович уговаривал забыть о тебе, говорил, что с тобой все в порядке, что ты ни в чем не нуждаешься, что мое появление приведет тебя в ужас, ведь тебе сказали, будто я умерла. А Витольд, когда я приехала и потребовала отдать ребенка, просто пригрозил, что вызовет милицию. По документам он — отец, а я… я — никто.

Вместо милиции брат позвонил Олег Петровичу.

Не виню их, они не хотели зла ни мне, ни тебе, они пытались в мету собственных сил исправить зло, сотворенное мной же, а моя боль — это и есть мое наказание, положенное господом".

А моя боль? Мои обиды? Мои страхи — это что, мое наказание? Но я-то ни в чем не виновата. Мне так хотелось заслужить любовь отца, который относился ко мне со странным равнодушием, граничащим с брезгливостью, а теперь оказывается, что отец — вовсе не отец. А дядя, и меня ему всучили силой. Какая уж тут любовь.

В письме оставалось еще два листа, сумею ли я дочитать их? Сумею, раз уж начала, то сумею.

Я долго мучилась, но, однажды в Италии случайно зашла в храм. Это был крошечный, бедный костел, пыльный, старый, больной, но в то же время удивительно светлый. Именно там я обрела Бога и покой. Именно там поняла, что не надо стремится к невозможному, что испытания, которые Господь посылает чадам своим, делают их сильнее. Вера не просто помогла мне примириться с реальностью, она наполнила мою жизнь смыслом. Я была почти счастлива.

Сегодня, перелистывая страницы прошлого, понимаю, что многое можно было бы сделать иначе, что я была слаба и беспомощна, и слабость моя много боли причинила близким людям. Надеюсь, ты счастлива. Витольд — хороший человек, временами чересчур серьезный, суровый, нетерпимый к чужим недостаткам, но он талантлив и умен. Я очень надеюсь, что у вас все в порядке.

У меня, кроме тебя и Марека, других детей нет. Марек — это сын Олега Петровича, его мать умерла, когда бедному мальчику не было и двух годиков. Сначала он воспринял мое появление в штыки, да и я, занятая собственными проблемами, не уделяла Мареку внимания. Но постепенно он стал для меня родным, пусть даже в силу небольшой разницы — всего-то восемь лет — в возрасте, я не имею права считаться ему матерью, но ведь родство не обязательно должно быть кровным. У нас с Мареком единство мыслей, единство душ. Он — замечательный, увидишь сама.

После смерти Олега Петровича мы остались вдвоем, Марек был внимателен ко мне, как к родной матери, именно благодаря его таланту и работоспособности фирма, основанная моим супругом, продолжает работать. Так уж вышло, что формально хозяйкой имущества являюсь я, фактически все, что принадлежит мне на бумаге, создано Олегом Петровичем. Единственная вещь, на которую я могу предъявить права, — это дом на Лисьем острове. Он мой, от фундамента до крыши. Вот увидишь, насколько особенное это место. С ним связано огромное количество легенд, одни рассказывают про жестокого князя, который обрек свою возлюбленную на смерть, и оборотня, что защитил девушку и убил князя. Другие тоже упоминают оборотня, убийцу, вырезавшего весь род Камушевских…»

Стоп, я ведь, кажется, слышала нечто в этом духе. Отец рассказывал. Не мне — со мной он разговаривал очень редко, и теперь понимаю почему, рассказывал Ларе, а я услышала случайно. История, похожая на страшную сказку, понравилась мне до безумия, оборотень, истребляющий представителей древнего, славного рода, бедный, но честный следователь, которому удалось выследить жуткую тварь, красивая княжна, сумевшая переступить через предрассудки и отдать руку, сердце и славное имя спасителю. Жаль, что подробностей не помню.

«В свое время Витольд много времени уделял этим легендам, пытаясь отделить ложь от правды, увенчались ли его старания успехом — не знаю. Для меня этот остров, этот дом — единственная ниточка, связывающая меня с семьей, с тобой. Витольд говорил, будто на острове спрятан клад. Не ищи его, не надо, он не принесет ничего, кроме зла. Если в легендах имеется хотя бы малая толика правды, сокровища Богуслава прокляты. Пусть золото спокойно лежит в земле. Правда, я сомневаюсь, что клад существует на самом деле…»

Снова пришлось прерваться. Что за клад такой, который мне не надо искать? Про клад в рассказе отца не было ни слова. Или прослушала? Дура, раззява, чухонь неумытая. Надо было каждое слово ловить и запоминать, а, еще лучше, записывать. Но кто ж знал, что все так повернется.

Значит, на Лисьем острове зарыт клад. Уж не его ли местонахождение требовал указать карлик? Похоже на то, значит, у меня веселая перспектива: либо отыскать сокровища, зарытые неизвестно когда, неизвестно кем, а, главное, неизвестно где, либо умереть.

«Этот дом беспредельно дорог мне, пусть он не такой, каковым был в начале двадцатого века, пусть в нем не осталось ничего, от старинного поместья, но в этом доме — моя душа. Пожалуйста, береги его.

Очень надеюсь, что вы подружитесь с Мареком. Именно желание познакомить вас друг с другом и вынудило меня поставить столь странное условие.

Будь счастлива. Твоя мама, Валентина К.»

— Будь счастлива, — повторила я вслух. — Будь счастлива, Ника.

Руки сами аккуратно сложили листы и запихнули их обратно в конверт. А последнее пожелание матери, которой я никогда не знала, испорченной пластинкой вертелось в голове.

— Будь счастлива.

Плохо помню, как добралась до стоянки. До этого пришлось разговаривать с Алексеем Владимировичем, подписывать бумаги, решать вопросы, связанные с технической стороной поездки. Нотариус предложил мне выехать на следующий же день. Я согласилась: отказываться, возражать или предлагать что-то свое, сил не было. Алексей Владимирович тут же связался с Мареком и договорился, что тот тоже прибудет, но чуть позже. Марек любезно предоставлял мне возможность самостоятельно ознакомится с этой частью наследства. А потом мне объяснили, как добраться до острова, и вежливо выпроводили из кабинета с наилучшими пожеланиями.

Хоть бы Тимур не уехал, в таком состоянии я попросту не в состоянии буду добраться до дома самостоятельно. Состояние-расстояние-достояние.

От моего достояния меня отделяет огромное расстояние.

С неба снова закапало, на сей раз дождь явно вознамерился лить долго и нудно, мелкие капли рисовали круги на гладком зеркале луж, оставляли на зеленом шелке Лариного платья темные точки и забавно щекотали шею.

Где искать Тимура?

Салаватов подъехал сам. Распахнул дверцу и недовольно, будто бы я в чем-то успела провинится, буркнул:

— Садись скорей, пока совсем не промокла.

Мой дневничок.

Тимур достал своей ревностью, рогоносец несчастный, знал бы он, что меня от одного вида мужиков мутит. Приперся в студию, точно не знает, что я не люблю, когда за мной подсматривают. Сидел и спину взглядом прожигал. Естественно, сразу никакой работы, весь день насмарку.

Хорошо, что С. уехала, мне не хотелось бы, чтобы они столкнулись. Салаватову не доверяю, мою С. я никому не доверю!

Решила испытать его, рассказала про героин, давно хотела сделать это. Говорил, что любит, вот пускай и отвечает за свои слова. Любовь до смерти — это, когда вместе умирают, в один день, в один час, в одну минуту. Рука об руку, это да, я понимаю, любовь. А Салаватов? Струсил. Я бы шагнула с ним в никуда, согласилась бы навсегда вместе, а он струсил. Так смешно было читать страх в глазах его. Страх и отвращение, все, как я и предполагала.

Кричал. Требовал. Послала его к черту! Не ушел, он упрямый, точно застрявший на горной тропе осел. Умолял меня подумать. А о чем мне думать? О жизни своей? Так мне от этих мыслей тянет бритвой по венам полоснуть.

Салаватов слабый, если бы он осмелился зайти чуть дальше — все бы узнал. А так… Подумаешь, наркотики, тоже мне новость, этот город — один большой вкусный шприц в красивой обертке. Не Тимуру с ним бороться. Я имею в виду шприц, а не город, город Салаватову тем более не по зубам.

И я оказалась не по зубам. Зачем я его ломала? Не знаю, приятно было причинять боль другому человеку. Сам виноват, был бы чуть сильнее, а то… Сделал мне укол! Собственноручно! Как миленький! Забавно.

Тимур

Доминика отсутствовала долго — он даже волноваться начал, и почти уже решился лично выяснить у нотариуса, куда тот дел девушку, когда она появилась. Сбежала со ступенек и замерла перед стоянкой. В руках у Никы Салаватов заметил тонкую пластиковую папку, из тех, в которых документы носят. Неужели и вправду наследство получила? Тогда откуда такой несчастный вид?

Тимур, пытаясь обратить на себя внимание, посигналил, Доминика не услышала. Да она настолько увлечена собственными мыслями, что не услышала бы и взрыв. Пришлось подъехать, а то ведь вымокнет, простудится, потом лечи ее.

— Поехали домой, — попросила Ника. — Пожалуйста.

Уточнять, какую из двух квартир она назвала домом, Тимур не стал, просто повез ее к себе, там привычнее и спокойнее.

Дома Ника первым делом переоделась и засунула платье в самый дальний угол шкафа. Подобное поведение Салаватова забавляло: платье-то ни в чем не виновато, и смотрится на ней неплохо, но, можно поспорить, Ника наденет его лишь в случае крайней необходимости. В своих мятых джинсовых шортах и маечке с забавной надписью «Angel» Ника выглядела школьницей. Образ дополняли два смешных хвостика, перевязанных разноцветными резинками: та, которая слева, толстая и зеленая, а та, что справа, лиловая и тонкая.

— Что сказали? — Поинтересовался Тимур, стараясь смотреть в сторону. Детские хвостики вызывали в организме реакцию отнюдь недетскую. Так и педофилом стать недолго.

— Вот. — Ника, открыв папку, достала белый конверт. — Сам почитай.

Конверт Салаватов брал с опаской: хватит того, что Ларин дневник с утра прочел, до сих пор больно, обидно и чувство вины не отпускает, хотя Тимур совершенно точно знал: он не виноват. Лара сама выбрала путь, она полагала, будто знает, что творит, а на деле вышло…

На деле вышло, что Лара ненавидела всех вокруг, кроме себя самое, этакий особо тяжелый случай нарциссизма. Одного Салаватов не мог понять: как он раньше не заметил?

— Дураком был, — ответила Сущность, — дураком и остался. Читай давай, пока не забрали.

Письмо прояснило многое. Нике оставалось лишь посочувствовать: столь сильное потрясение нелегко пережить.

— Знаешь, — сказала она, пряча конверт обратно в папку, — я думаю, что она все-таки меня любила.

— Конечно.

— И я понимаю, почему не такая, как Лара.

— Это хорошо, что не такая.

— Думаешь?

— Знаю.

— А все-таки странно это. — Доминика сидела напротив окна, солнце светило в спину, и из-за этого казалось, будто над головой у девушки сияет нимб, как у ангела на иконе. Нимб помещался аккурат между хвостиками, точно крепился на цветных резинках. Салаватову стало смешно: вот уж картина, ангел и демон за одним столом. Кажется, раньше реклама такая шла, про черта и про ангела.

Ника вздохнула.

— Сам подумай, она меня никогда не видела, я про нее никогда не слышала. Валентина… В доме не было женщины с таким именем, и фотографий тоже не было. Ничего не было.

— Специально убрали. — Предположил Тимур. — Если ее поступок вызвал сильное возмущение, то родные вполне могли «подчистить» семейный архив.

— А как с роддомом? Разве бывает так, что рожает одна женщина, а в качестве матери указывают другую? И эта другая умирает?

— Бывает и не такое. Представь себе какую-нибудь затрапезную деревенскую больницу и высокого московского начальника, который просит доктора оказать незначительную услугу. Откажись — будут проблемы, а за согласие и сотрудничество, глядишь, и наградить сподобятся. Сложнее было найти женщину, на которую можно записать ребенка. Тут либо повезло, либо нахимичили.

— Убили? — В зеленых глазах появился такой откровенный ужас, что Тимур поспешил успокоить.

— Я документы имею в виду. Нахимичили в том плане, что информацию ложную дали. Выдумали тебе мать, понимаешь?

— Понимаю.

— Нет, конечно, если заняться вплотную этим вопросом, то, глядишь, чего и узнаем…

— Не надо. Я и так слишком много знаю. Но почему она не приезжала? Отец ведь давно уже умер, бабушку я вообще не помню, а Лара не стала бы препятствовать. Почему, Тим?

— Боялась.

— Чего?

— Тебя. Себя. Не знаю, Ника, на этот вопрос только она могла ответить. Когда на остров выезжаешь?

— Завтра. — Она дернула себя за хвостик и тут же поморщилась от боли. Смешная девчонка. — Я приеду завтра вечером, а Марек послезавтра утром. Он сказал, что я своими глазами должна все увидеть и осмотреть, он не хочет мешать. Представляешь, она завещала мне столько всего, что страшно. Квартира, машина, коллекции всякие…

— Не езди туда.

— Почему?

— У меня предчувствие. — Тимур, даже если бы захотел, не смог бы описать то странное ощущение, которое испытывал при упоминании острова. Больше всего оно походило на легкое потрескивание старых досок, нормальных с виду, но гнилых изнутри. Этот треск предупреждал: попробуй-ка стать на доску, и мигом провалишься.

Как и следовало ожидать, разговор закончился ничем. Ника твердо вознамерилась отправиться на Лисий остров и, во что бы то ни стало, найти черный лотос. Или, на худой конец, сокровище, о котором упоминалось в письме.

Поиски свои она решила начать с дневника, благо, там оставалось примерно половина. Ну и Бог с ней, пусть копается в грязи, коли охота. Для себя Тимур решил, что ни на какой остров не поедет, дневник читать не станет и вообще культурно напьется.

Мысль показалась на редкость удачной. В конце концов, уже почти две недели на свободе, а до сих пор не отметил, такое ощущение, что записался в клуб анонимных алкоголиков. За пивом Салаватов отправился немедля, благо, Ника увлеченно что-то черкала в тетради и, судя по всему, мешать отдыху не собиралась.

Когда Тимур вернулся и стал перегружать бутылки из пакета в холодильник, Ника вяло поинтересовалась:

— Пить будешь?

— Буду. — Честно ответил Тимур.

— Будем. — Поправила Сущность.