ЭПилог

Лида.

— Лида… — хриплый голос Германа выдёргивает меня из сна. — Неверова…

Не открываю глаза.

— Нет.

— Я ещё ничего не предложил.

— Я чувствую, как ты пялишься. И многозначительно дышишь мне в затылок.

Он тихо смеётся, а у меня по коже бегут мурашки.

За два года можно было бы уже выработать иммунитет к собственному мужу, но нет, мой организм по-прежнему ведёт себя как девочка на первом свидании. Причём девочка с очень плохими представлениями о приличии.

Горячая ладонь ложится на моё бедро поверх ночной сорочки, медленно скользит выше.

— Герман, убери руку, пока сон не пропал.

— Именно на это я и рассчитываю.

Он целует меня в плечо, потом в шею. Переходит к углу челюсти и щекочет дыханием щёку. Настырные пальцы забираются под ткань сорочки и прокладывают путь к груди.

За дверью спальни что-то грохочет. Потом раздаётся возмущённый кошачий вопль, потом бодрый собачий топот. По коридору словно несётся кавалерия, только маленькая и пушистая.

— Они сейчас снова дом перевернут.

— Игнорируем… — нежно рычит Герман мне в ушко, запуская ещё один табун мурашек вдоль позвоночника.

Он резко переворачивает меня на спину, накрывает собой и целует с особой жадностью и страстью. Так глубоко, горячо, что я почти готова согласиться на игнорирование всего мира, включая несанкционированные перевороты квартиры.

Но раствориться в объятиях мужа не выходит — из детской раздаётся требовательный визг.

Похлопываю Германа по плечу.

— Иди, папаша. Всё равно твоя очередь готовить завтрак.

— Я надеялся позавтракать сегодня тобой.

— Увы, Неверов младший сторонник правильного питания. Давай уже.

Герман с горестным вздохом встаёт с постели, натягивает брюки.

— Иду, сына, иду! — Кричит в сторону и тут же одаривает меня плотоядным взглядом. — Но мы продолжим.

— Конечно. Примерно через восемнадцать лет.

— Я записал.

Он целует меня быстро, обещающе, и уносится в детскую.

Позволяю себе ещё немного понежиться в ласковых лучах утреннего солнца. Сегодня прекрасный день. Вы-ход-ной! И муж дома.

С холдингом у Неверовых, кстати, всё оказалось не так катастрофично, как пророчил Корсаков.

Хотя первые месяцы Герман, конечно, напоминал мне зомби.

Корсаков, отказавшись помогать, рассчитывал, что «Нэверо» быстро начнёт тонуть, и тогда Герман сам приползёт обратно за спасением.

Не приполз.

Упрямство у Неверовых — семейная черта.

Герман продал часть непрофильных активов, перетряхнул совет директоров, выгрыз у банков отсрочки и перестал пытаться понравиться серьёзным дядям. Несколько проектов закрыли. Несколько, наоборот, вытащили почти из мёртвых.

Виктор Борисович первое время ужасно рвался в бой, требовал отчёты, ругался на врачей и пытался руководить с дивана, но потом сдался под давлением супруги, Германа, меня и собственного давления — артериального.

Корсаков, конечно, исчез не сразу. Но когда стало понятно, что «Нэверо» не рухнул, а Герман не собирается возвращаться в стойло, интерес к спасательству у Андрея Аркадьевича заметно поутих.

А через год холдинг снова вышел в плюс.

Герман не праздновал. Просто пришёл домой поздно, положил на кухонный стол папку с отчётами, обнял меня со спины, уткнулся лбом мне в плечо и сказал:

— Выжили.

А я подумала, что это, пожалуй, касается не только холдинга.

Сладко потягиваюсь в постели. Прислушиваюсь к тому, что Герман бормочет сыну.

— Нет, Витюш, занавеску есть нельзя. И эту бумажку тоже нельзя. Да, я понимаю, она чудесно блестит, но её по-прежнему нельзя кушать. Витя… Витюш, отдай папе каку…

Не могу сдержать широкой улыбки.

А когда Витя заливисто хохочет на весь дом, и вовсе теряю терпение. Вылезаю из кровати, накидываю халат и шлёпаю на кухню.

Картина там уже почти музейная.

Молодой отец перед лицом тыквенного бедствия.

Витюша сидит в детском стульчике, абсолютно счастливый и невероятно оранжевый. Тыквенное пюре размазано по щекам, подбородку, носу, пальцам. В правой руке он сжимает ложку как боевое знамя. Левой деловито размазывает остатки завтрака по столику.

Герман тоже в пюре. Но Витиного восторга по этому поводу явно не разделяет.

— Доброе утро, — прислоняюсь к косяку.

Витюша расплывается в беззубой улыбке.

— Ма-ма-ма!

Я таю, конечно.

Женщина может быть владелицей свадебной студии, пережить сорванную свадьбу, интриги, беременность, переезд и ремонт. Но одно только «ма-ма» от маленького оранжевого диктатора, и я вся превращаюсь в сироп.

— Привет, мой тыквенный король, — целую сына в макушку.

Он радостно тянет ко мне грязные пальчики и оставляет на халате оранжевый след.

Герман смотрит с виноватой нежностью во взгляде.

— Он победил.

— Вижу, но ты был смел как тигр.

— Я был сильным.

— У тебя пюре на бровях, — смахиваю кончиком пальца. — А ещё блинчик подгорает.

Снимаю с плиты сковороду и переворачиваю блинчик, который уже почти перешёл на тёмную сторону.

— Я отвлёкся, — оправдывается Герман.

— На войну с тыквой?

— На сына. Он сделал вид, что подавился, а потом плюнул в меня пюре и засмеялся.

— Неверовская школа переговоров.

— Я не плюю пюре в партнёров.

— Всё ещё впереди.

Герман подходит сзади, обнимает меня за талию и целует в висок.

— Ты прекрасна.

— А ты льстец.

— Я муж. И имею право.

От этого слова внутри до сих пор что-то мягко переворачивается.

Муж…

Наш сын.

Наша кухня.

Наша квартира, в которой Маэстро и Рокси сумели создать политический союз, достойный отдельной международной конференции.

Пожилая собака родителей Германа, теперь выглядит лет на пять моложе. Глаза горят, уши подпрыгивают, хвост радостно метёт воздух.

А Маэстро заметно похудел после принудительной программы «догоняй или будь догнан». Он вечно теперь ходит с видом оскорблённого аристократа, временно вынужденного терпеть плебейские развлечения. Но я знаю, что он без ума от рыжей старушки. Иногда он даже позволяет себе нежности — то примется намывать кудрявые собачьи уши, то втиснет свой пухлый зад в собачью лежанку, чтобы под тёплым боком Рокси проспать до обеда.

Спелись, в общем.

— Так, дорогие мои, времени у нас в обрез. Завтракаем и собираемся. Вы не забыли, какой сегодня день?

А день сегодня действительно важный — юбилей Виктора Борисовича.

И маленький Витя стучит ложкой по столику, полностью поддерживая повестку.

Через два часа мы каким-то чудом всё-таки выходим из квартиры. А в доме родителей Германа уже царит атмосфера праздника — ароматы свежеиспечённых пирогов, громкие голоса, свежие цветы в высоких вазах.

Дом родителей Германа встречает нас запахом пирогов, цветов и громких голосов.

Сам именинник сидит в кресле. Прямая спина, в глазах прежняя ясность, в улыбке — тёплая хитринка.

Он невероятно горд, что мы сына в его честь назвали.

Возраст, конечно, берёт своё. Но Виктор Борисович стойко не отдаёт. Такой вот он упрямец — раз сказал, что до внуков доживёт, значит так и будет.

Но всё чаще он повторяет, что дождался того, чего хотел, и пора бы уже на покой. Только вот мы не отпускаем. Нет. Рано ему ещё.

Мы с Германом уже взяли курс на принцессу, и она во что бы то ни стало обязана познакомиться с дедушкой.

— Пап, ну как ты? — Герман ставит Витю ему на колени. Виктор Борисович вмиг светлеет, а у меня перехватывает дыхание от трогательности этой картины.

— Виктор Германович, — торжественно говорит он, поправляя внуку воротничок. — Мой серьёзный маленький человечек.

Серьёзный человек немедленно хватает деда за палец и пытается попробовать его на вкус.

— Очень деловой, — мама Германа приглаживает пушистые волосики Витюши. — Весь в тебя.

— Нет, — возражает Виктор Борисович. — Это он в Лиду. Я давно говорил, что в нашей семье не хватало женщины, которая умеет построить всех и при этом сделать вид, что просто мимо проходила.

Пока мужчины занимаются своими серьёзными делами в гостиной — рассматривают книжку-шуршалку, — я помогаю маме Германа накрывать на стол.

Телефон звонит в кармане.

Алиса.

— Я отойду на пару минут?

— Иди, доченька, иди, — тепло улыбается мне мама Германа.

Она и раньше относилась ко мне хорошо. Но кажется после того, как мы подарили им внука, открылась какая-то новая чакра любви. Теперь и она, и Виктор Борисович, частенько называют меня дочкой.

А я не возражаю, потому что чем больше семья, тем мы сильнее.

— Да, Алиса, привет, — беру трубку.

— Вы на юбилее?

— Конечно.

— Я стою у ворот. Выйдешь на минуту?

Крайне заинтригованная, выхожу из дома.

У ворот действительно припаркован чёрный автомобиль Алисы. Сама она, подперев ногой переднее крыло, вертит в руках перевязанную бантиком коробочку.

— Это Виктору Борисовичу, — протягивает коробочку мне, когда я подхожу. — От меня. Там старое издание книги о виноградниках Бордо. Он как-то рассказывал, что потерял такую и очень жалеет. А это тебе, — из кармана извлекает светлый конверт.

— Что это?

— Приглашение. На мою свадьбу.

— Ты… выходишь замуж? — Округляю глаза.

— Удивительно, правда? Судьба решила, что одного раза было мало.

— Надеюсь, на этот раз по любви? Он хороший человек?

Алиса невесело улыбается.

— О, не сомневайся. Отец нашёл мне замечательного кандидата на роль жениха. Его зовут Аркадий Юрьевич, ему пятьдесят два, у него три завода, четыре бывшие жены и прекрасная способность считать женщину частью переговорного пакета.

У меня внутри холодеет.

— Алиса…

— Не надо так смотреть, Лида. Я приехала не плакаться.

Не знаю, что сказать. Мне невыносимо грустно за эту светлую девочку.

— Да не переживай ты за меня, избавлюсь и от этого женишка.

— У тебя уже есть план?

Алиса хитро прищуривается.

— Если мир не даёт тебе то, чего ты хочешь — бери сама. Папа учил меня этому. Кто я такая, чтобы его не слушать?

Качаю головой. Она неисправимая оптимистка.

— Пройдёшь в дом? Тебе все будут очень рады.

— Нет, не хочу портить вашу семейную идиллию. К тому же у меня много дел. Но передай всем от меня огромный привет, а вашего сладкого пупса поцелуй. И скажи, что тётя Алиса заедет в гости, как только избавится от очередной навязанной папочкой жабы.

Она бодро запрыгивает в машину, салютует мне на прощание. Долго стою, глядя вслед. Даже когда машина скрывается за поворотом, не могу отвести взгляда.

На плечо мне ложится тяжёлая рука.

— Она справится, — Герман сгребает меня в свои объятия.

— Я переживаю.

— Она очень боевая девочка.

— Но так не должно быть.

— Нет. Не должно, — прижимает губы к моему виску.

Я знаю, что он тоже часто думает об Алисе. И о том, почему она продолжает играть по правилам своего отца.

— Она достойна хорошего мужчины, Герман.

— Думаю, она встретит своего принца. Может быть, сама украдёт у него коня, титул и половину королевства. С Алисой сложно прогнозировать. В одном я уверен точно — она найдёт своё счастье. Но это будет уже совсем другая история. Пойдём? Там уже все за стол сели. Только нас ждут. Папа отказался без тебя задувать свечи.

Беру Германа за руку, и мы вместе возвращаемся в дом, в котором уже тесно от голосов, детского смеха и какого-то особенного тепла, которое невозможно заказать у подрядчиков, вписать в смету или собрать за ночь из цветов, драпировки и гирлянд.

Оно либо есть, либо нет.

И здесь оно есть.

Живое, шумное, немного хаотичное.

Мама Германа зажигает свечи на торте.

— Всё, Витя, загадывай желание.

Виктор Борисович обводит всех нас тёплым взглядом, особенно долго задерживаясь на внуке, который деловито пытается сунуть в рот собственный носок.

— Оно уже сбылось, дорогие мои. Оно уже сбылось, — тихо отвечает он и всё-таки задувает свечи.

Герман прижимает меня к себе крепче. Я накрываю его руки своими и позволяю этому мгновению случиться без страха, без оглядки, без привычной попытки заранее придумать, где может болеть.

Моё счастье оказалось не идеальной картинкой из свадебного каталога.

Оно не пахнет розами и дорогим шампанским.

Оно пахнет тыквенным пюре, подгоревшими блинчиками и пирогами. Оно наполнено смехом моего сына, тёплыми объятиями мужа, поддержкой семьи. Оно каждый день преподносит сюрпризы и всё равно каким-то чудом оставляет место для надежды.

Не случись той истории шесть лет назад, всё было бы иначе. И я не могу с уверенностью сказать, что было бы лучше. Ведь то, что я имею сейчас — бесценно.

Та история научила нас доверять друг другу. Разговаривать, распахивать своё сердце даже тогда, когда очень больно и кажется, что раны на нём никогда не затянутся.

Но они затягиваются.

И в один прекрасный миг прошлое перестаёт водить тебя по кругу. Ты всё ещё помнишь каждый свой неверный шаг, но это больше не отдаётся тупою болью в рёбрах.

Ведь рядом есть человек, который бережно держит твою руку.

И вы наконец идёте вместе в одном ритме.

В ритме танго…