Глава 39

Лида.

Зачем я еду?

Этот вопрос вибрирует в висках всю дорогу.

Я или отчаянная, или действительно влюблена. Или отчаянно влюблена, поэтому все прочие инстинкты напрочь заглушены.

Вариант, что разумная взрослая женщина решила дать бывшему жениху возможность объясниться звучит красиво, но совершенно неправдоподобно. Разумная взрослая женщина сейчас сидела бы дома, пила чай, гладила Маэстро и гуглила бы как перестать тянуться к человеку, который однажды устроил твоей жизни торжественное погребение под марш Мендельсона.

Я же прусь в назначенное время через весь город.

Что он скажет?

Какие такие слова существуют в природе, чтобы ими можно было закрыть дыру в моей груди? Какой набор звуков должен вылететь из мужского рта, чтобы там, за рёбрами, перестало ныть?

Поворачиваю и медленно качусь по отсыпанной гравием дорожке к особняку. Тому самому, в котором должна была состояться свадьба Германа и Алисы.

Место, в котором он должен был жениться на другой сегодня служит пристанищем для вскрытия наживую старых ран. Я не удивляюсь выбору места. Я вообще больше ничему не удивляюсь.

На улице уже темнеет. Фонари вдоль дорожки загораются один за другим, окна особняка тускло поблёскивают, отражая их свет.

Глушу мотор и несколько секунд сижу, не снимая рук с руля.

Можешь уехать, Лида. Я честно даю себе эту возможность. Это шанс не быть дурой. Включаешь заднюю, разворачиваешься, едешь домой. Маэстро тебя осудит, но Маэстро всех осуждает, это вообще не показатель.

Выхожу.

Поднимаюсь на крыльцо и толкаю тяжёлую дверь. Она поддаётся со скрипом, впуская меня внутрь.

В холле темно.

— Ау? Герман?

Тишина. Только мой голос эхом отражается от стен.

Потрясающе. Если это начало хоррора, я буду очень зла. Хотя, учитывая мою личную жизнь, жанрово мы давно где-то рядом.

Делаю пару шагов вперёд, и в зале вспыхивает боковой свет. Мягкие лучи скользят вдоль стен, по колоннам и старому паркету. Темнота отступает, и я вижу украшенный зал.

Драпировка тёплого сливочного оттенка спускается с колонн мягкими складками. Вдоль стен горят маленькие огни. На полу, по краю свободного пространства, стоят низкие композиции: кремовые розы, эустома, тёмная зелень, ветки, ягоды. В этих композициях я без труда узнаю руку Сони. Никто, кроме неё, не умеет так нагло портить правильную нежность, чтобы она становилась лишь живей.

В центре зала вспыхивает круг света, словно приглашая меня войти в него. Но я, замерев мраморной статуей, не двигаюсь с места.

Из полумрака выходит Герман. Рукава чёрной рубашки небрежно закатаны, верхние пуговицы расстёгнуты. Он спокоен снаружи, но я слишком хорошо знаю его, чтобы не заметить напряжение в плечах и сложенных в линию губах.

Ему страшно.

Может быть даже больше, чем мне.

Он останавливается на расстоянии вытянутой руки.

— Ты пришла.

— Пришла. Но пока не уверена, что это был умный поступок.

Он опускает взгляд в пол, но почти сразу возвращает его к моим глазам. Протягивает свою открытую ладонь.

— Потанцуешь со мной?

— Я думала, ты хочешь поговорить.

— Хочу. Но сегодня я решил начать иначе.

— С танца?

— С вопроса. Ты решаешь. Не я.

Отворачиваюсь, закусываю до боли щёку изнутри.

Он понятия не имеет, что внутренние демоны разрывают меня сейчас на части.

— Один танец.

— Большего я не прошу.

Вкладываю пальцы в его ладонь.

По залу расплываются первые ноты… танго. Чёрт его дери, это танго...

Рука Германа ложится мне на спину. Вторая сжимает крепко пальцы. Под моей же ладонью ходят крепкие мышцы, и одного прикосновения к ним достаточно, чтобы меня унесло мыслями в ту ночь у меня дома.

Зажмуриваюсь.

Первый круг выходит очень осторожным. Мы будто проверяем паркет — не провалится ли он под нами, не разверзнется ли сейчас чёрная дыра, которая поглотит нас за все наши грехи.

На втором Герман явно смелеет и входит в раж — ладонь резко подтягивает меня ближе, а ритм танца набирает скорость.

— Я был у Корсакова, отца Алисы. Это он был тем человеком, что сообщим мне о… — смолкает, пытается подобрать слово, но так ничего и не находит.

От неожиданности сбиваюсь с шага, но Герман полностью забирает на себя вес моего тела и поднимает в воздух. Ставит на ноги лишь тогда, когда музыка снова чуть замедляется.

— Как мило, — фыркаю.

— Он не признался прямо.

— Вот неожиданность.

— Но сказал достаточно.

Его ладонь сползает ниже по моей спине, и я ненавижу себя за то, как остро чувствую это через ткань платья.

Вглядываюсь в его лицо. Жёсткий свет рассеивается на скулах, подчёркивает суровую линию губ.

Мне хочется сказать что-то ядовитое. Что-нибудь про гениальные аналитические способности Германа Неверова, которому понадобилось четыре года, чтобы прийти к столь очевидному выводу.

Но слова застревают на кончике языка, не желают улетать в воздух между нами.

— Только это не снимает вины с меня, — продолжает Герман, приняв мою заминку за ожидание. — Он дал мне фотографии. Переписку. Но решение принял я. Не он оставил тебя у алтаря. Не он не дал тебе сказать ни слова. А я.

— Но почему, Герман? Почему? — Моргаю часто, чтобы избавиться от непрошенных слёз.

Герман замедляет шаг.

— Потому что испугался. Позорно испугался правды. Я так боялся услышать от тебя подтверждения этих фактов, что решил не спрашивать. Я выбрал злость, потому что так было проще. В этой злости, в ней… Лид, в ней можно было не думать, не ждать ответов. Можно было ударить первым и считать, что у меня есть на это право.

— И ты ударил.

— Да.

И никакого «но» за этим не следует.

Я не знаю, что делать с этим признанием, выданным мне в руки.

На оправдания можно отвечать. Их можно рвать зубами, топтать каблуком, поджигать и с удовольствием смотреть, как горят. А признание вины лежит между мной и Германом необъятным валуном. И его не обойти.

Музыка ускоряется.

Герман ведёт, я следую по инерции.

В этом танце становится слишком много всего. Моей злости. Его вины. Раскаяния. Сожалений.

Чёртово танго вытаскивает на свет любые эмоции. Обезоруживающий, извлекающий из брони танец.

Отталкиваюсь от Германа в движении — он не спорит.

Подпускаю ближе — не пользуется.

— Это не оправдание, Лид. Это правда. Самая позорная из всех. Я не был жертвой интриги. Меня подтолкнули, да. Но шаг сделал я.

Шаг.

Поворот.

Его ладонь на моей талии становится крепче, когда музыка набирает силу.

— Я оставил тебя у алтаря не потому, что мне показали фотографии. А потому что решил, будто моя боль важнее твоей правды. Потому что поверил не тебе.

Резко крутанув, Герман разворачивает меня. Оказываюсь прижатой спиной к его груди. Его ладонь опускается на мой живот, горячее дыхание касается виска, и тело предаёт меня без малейших угрызений совести. Вспоминает его руки, его губы, приятную тяжесть его тела. Тот миг, когда убегать из его объятий не хотелось.

Закрываю глаза, откидываю голову на плечо Германа.

— Я люблю тебя, — шепчет мне в ухо. — Всегда. Может быть, очень кривой любовью, но… Но другой у меня нет, Лид. Прости. Я виноват. Я уже не могу вернуть тот день. Не могу поставить тебя обратно у алтаря и поступить правильно. Не могу стереть из твоей памяти четыре года боли. Но могу каждый следующий день доказывать тебе, что раскаиваюсь.

Его губы задевают мочку, а меня коротит.

— Герман, я не уверена…

— Знаю. Ты не уверена, можно ли мне теперь доверять, — перебивает.

Ведёт меня назад, не отпуская. Движение получается медленным, тягучим, почти неприличным. Его бедро направляет моё, ладонь скользит выше по рёбрам и тут же возвращается на талию, будто он сам себя останавливает на полпути.

Я чувствую каждую его попытку удержаться.

— Я прошу лишь один шанс. Одну единственную возможность доказать тебе, что стал другим человеком, — резко разворачивает меня лицом к себе.

И так же резко останавливает наш танец.

Музыка растекается по стенам и уплывает выше, к самому своду. А мы, как оловянные фигурки, замираем друг напротив друга.

Сбившееся после танца дыхание мешает мыслям выстроиться в ровную цепочку. Всё вперемешку в голове.

— Четыре года я верил, что меня предали. Но предал я. И жил на автопилоте до того дня, когда снова встретил тебя.

Он склоняет голову, утыкаясь своим лбом в мой. Его дыхание смешивается с моим, и мы делим один воздух на двоих. Ладони ложатся на моё лицо, большие пальцы оглаживают скулы.

— Я боюсь, Герман.

— Я тоже, — едва заметно кивает.

— Тебе-то чего бояться?

— Что ты уйдёшь. Или что останешься, а потом поймёшь, что не можешь. Что я снова сделаю что-нибудь не так. Что однажды увижу в твоих глазах, что так и не смог загладить свою вину.

— Звучит паршиво…

— Так и есть.

— И всё равно хочешь рискнуть?

Герман улыбается, но улыбка выходит почти болезненной.

— Я люблю тебя, Демидова. Люблю. И ничего с этим поделать не могу. Не знаю, почему я так повёрнут на тебе, но точно знаю, что без тебя мне не жить. Ты просто не отталкивай меня сейчас, ладно? А я попробую вернуть тебе веру в меня. Но я не смогу сделать этого, если ты не доверишься сейчас. Если не пустишь обратно.

Закрыв глаза, облокачиваюсь на Германа. Опираюсь на его плечо и жду, пока сильные руки сомкнутся за моей спиной.

И они смыкаются.

Отпускает необходимость быть железной.

Я устала.

Господи, как я устала выставлять шипы…

И, наверное, решение уже принято внутри меня. Если бы я не хотела увидеть, во что выльется эта история, то осталась бы под одеялом, в надёжном убежище, подальше от Германа и этих чувств, что лавиной сносят меня с ног.

Но я здесь.

В его объятиях.

И очень-очень хочу верить его словам.

— У тебя есть не шанс, Герман, — невнятно бубню в его шею. — У тебя есть работа. Долгая, нервная, местами унизительная. С моими вопросами и откатами. Я имею право злиться. И ты… Если ты ещё раз решишь что-то, не обсудив сначала со мной… Что угодно, да хоть покупку новой кофеварки в нашу квартиру…

— В нашу квартиру… — эхом вторит Герман.

Задираю голову. Всматриваюсь в пронзительно-голубые глаза, в которых застыла болезненная надежда вперемешку с отчаянием.

— Это вовсе не значит, что ты победил.

— Знаю.

— Не значит, что я всё простила.

— Знаю.

— Ну и чего же ты снова тормозишь? — Шепчу, почти касаясь своими губами его губ.

Музыка грохочет над нами финальным аккордом.

Герман рывком прижимает меня к себе, и все его запреты, похоже, наконец сгорают. Поцелуй выходит жадным, горячим, очень голодным.

— Я люблю тебя, — шепчет он между поцелуями. — Люблю.

— И я люблю тебя, — вцепляюсь пальцами в его плечи. Закрываю глаза. — Что дальше? Что нам теперь делать?

Герман чмокает меня в лоб, укладывает подбородок на мою макушку.

— Танцевать, Лида. Просто танцевать.

Музыка включается снова.

Герман делает первый шаг, а я иду за ним.

И танго с прошлым медленно перерастает в танго с настоящим…