Глава 5

Лида.

К вечеру мне удаётся собрать себя в единое целое, что хорошо — мне понадобятся все силы, чтобы отбивать мамины лобовые атаки.

Я прекрасно знаю, зачем она позвала меня на ужин. Чтобы промариновать как следует мозги на тему отсутствия постоянного мужчины в моей жизни. И если раньше она действовала осторожно, полупрозрачными намёками и вопросами вскользь подводя меня к заветной теме, то сейчас совсем не стесняется и словно котёнка тычет меня мордой в дефициты.

Волнуется, да.

Переживает, что я не реализую свой материнский потенциал, а она не понянчит внуков, если я и дальше буду корчить из себя сильную и самодостаточную женщину.

Только вот ничего я не корчу. Мне и правда хорошо одной. Не нужно ни перед кем отчитываться, не нужно подстраиваться и превращать свою жизнь в вечный поиск компромиссов.

Серьёзные отношения? Зачем? Мне вполне хватает раздобревшего вширь на элитных кормах, самовлюблённого кота Маэстро. Он с лихвой компенсирует мне все эмоции, которые я недополучаю из-за отсутствия отношений.

Перехватываю тортик и дёргаю дверную ручку маминой квартиры, с неудовольствием отмечая, что она снова не заперта. Мама, видимо, совсем не читает новостей.

— Мам, это я! — Прохожу в прихожую, включаю свет.

Мама живёт в вечном творческом бедламе.

Нет, у неё не грязно. Это именно бедлам особой, почти сакральной природы, понятной только людям искусства, театра и тем, кто хотя бы раз пытался найти среди ночи катушку ниток оттенка «приглушённый брусничный» и не сойти с ума.

Меня обнимает знакомый с детства запах пропаренной, отутюженной ткани, мела, и лака для волос. В гостиной на спинках кресел висят недошитые кружевные юбки, на диване разложены эскизы, в углу, прикрытая простынёй, дремлет швейная машинка, на подоконнике теснятся коробки с лентами, пуговицами, тесьмой и какими-то перьями.

Мама работает в театре художником по костюмам. Придумывает, рисует, подбирает ткани и, если нужно, сама до ночи сидит за машинкой, доводя чужую халтуру до ума.

Швейных машинок, к слову, у мамы не меньше пяти. И каждая, по её словам, для разного характера ткани. Я в это никогда не вникала. Для меня все они всегда были просто страшными железными тварями с иглами, норовящими пришить палец к бархату.

Шить я не умела, не любила и вряд ли когда-нибудь полюблю. Но, наверное, именно мама стала причиной того, что я вообще пошла в сторону красоты и творчества. Просто выбрала чуть иной вектор — сначала подалась во флористику, а потом в свадебное оформление.

— Ой, Лида! — Выглядывает из кухни мама, вытирая руки полотенцем. — А я думала, кто тут бродит?

— Когда научишься дверь закрывать?

— Опять не закрыла? Забыла, видимо…

— Бесстрашная, да? — С упрёком качаю головой и передаю маме тортик.

— Только зашла, и уже воспитывает. Давай, мой руки, ужин остывает.

Голос у мамы бодрый, но я слишком хорошо её знаю, чтобы не расслышать за этим бодрым тоном другое: готовность и предвкушение охоты.

За тарелкой с котлетами, картофельным пюре и салатом из свежих овощей неизменно скрывается ещё один слой. Мамино осторожное, но очень упорное желание прощупать почву. Оценить её на плодородность. Понять, не пора ли уже что-нибудь там засеять, желательно внуками.

Мою руки, смотрю на своё отражение в зеркале и морщусь. Видок такой, будто меня переехали асфальтоукладчиком, несмотря на подправленный макияж и заново уложенные волосы. Глаза выдают всё, что внутри.

Надо было не ехать.

Но мама бы обиделась. А я и так за сегодняшний день собрала слишком много чужих и своих эмоций, чтобы ещё и её добавлять в этот винегрет.

Прохожу на уютную кухню.

Подоконник заставлен горшками с фиалками, весь холодильник обвешан магнитиками из театров и других стран, на столе клетчатая скатерть, в центре блюдо с пирожками. Мама суетится у плиты в своём любимом домашнем платье, поверх которого всё равно зачем-то наброшен сантиметр, словно без него она перестаёт быть собой.

Волосы убраны в небрежный пучок, в прямоугольных очках она выглядит особенно сосредоточенной и хищной. Не женщина, а творческая разведка.

— Садись, — командует, ставя передо мной тарелку. — Худая как узник Освенцима. Ты вообще ешь что-нибудь, кроме кофе?

— Бывает, откусываю чужие головы.

Мама кидает на меня быстрый взгляд.

— Лидок, случилось чего?

— Не больше, чем обычно.

— Никаких интересных знакомств? — Прищуривается.

— М-м, дай подумать… — тоже прищуриваюсь, и зажимаю в губах кончик вилки. — Да, познакомилась с бабушкой тремя этажами выше. Её панталоны слетели с бельевой верёвки на балконе и упали ко мне. Представляешь?

— Лида!

— Что? Это было знакомство. И оно было интересным.

Мама разочарованно вздыхает. Садится напротив, подпирая щёку ладонью.

О, этот взгляд я узнаю из тысячи. Сейчас начнётся!

— Кстати, ты помнишь Тамару Аркадьевну? — Произносит она будто бы между прочим.

— Кого?

— Музыкальный директор!

— А-а…

— Так вот, сын её недавно вернулся из Питера.

Господи! А вот и он, первый выстрел и сразу в голову.

— От всей души поздравляю Тамару Аркадьевну.

— Ты его помнишь. Антон. Высокий такой, в твоей школе учился на два класса старше. На всех праздниках на баяне играл. Сейчас он, правда, работает в архитектурном бюро. Очень приличный молодой человек. Спокойный. И даже собственная квартира есть.

— Какой блистательный набор личностных качеств.

— Лида!

— Что Лида? — Бросаю на неё усталый взгляд. — Скажи ещё, что у него нет плоскостопия, и я совсем потеряю голову.

Мама фыркает, но не отступает.

— Я, между прочим, серьёзно. Тебе тридцать три, ты красивая, умная, успешная, а живёшь одна. Это ненормально.

— Почему сразу ненормально?

— Потому что человек не должен жить один.

— У меня есть кот.

— Ты прекрасно понимаешь, о чём я.

Конечно понимаю.

Она о том, что время идёт, а я не молодею. О том, что она хочет нянчить внуков и шить костюмы бабочек и зайчиков не чужим детям, а своим. О том, что ей больно смотреть, как я делаю сказку всем подряд, а сама обхожу её стороной.

С кислым лицом ковыряю пюре, собираюсь с мыслями. Мама же, почувствовав, что пора сбавить обороты, смягчается.

— Доченька, я не хочу на тебя давить. Просто немного переживаю.

Наверное, именно эта искренность в её словах, этот неприкрытый материнский нерв заставляет меня прошептать на выдохе всё, как есть:

— Герман женится.

На кухне становится тихо.

Мама очень медленно снимает очки, словно реальность вдруг стала настолько невыносимой, что лучше бы на неё не смотреть.

— Господи. Всё-таки вспомнила про него.

— Я не вспоминала. Он сам очень не кстати нарисовался.

— Где?

— У меня в студии. Со своей невестой.

Мама закрывает глаза и растирает переносицу так, будто мигрень у нас теперь семейная.

— Только не говори, что ты взяла их свадьбу.

Молчу.

Мама распахивает глаза.

— Лида!

— Взяла.

— Совсем сдурела?

— Вопрос дня, между прочим.

— Зачем?!

Хочется ответить «потому что я идиотка», но я только пожимаю плечами.

— Она пришла без записи. Давила. Уламывала. Голова раскалывалась. Я была не в ресурсе. Да и деньги очень нужны. Это хороший шанс расшириться, и я его не упустила.

— Расшириться ценой чего, Лида? — Всплескивает в негодовании руками. — Ценой душевного равновесия, которого у тебя и так кот наплакал? Ты еле собрала себя по кускам после того, как он тебя по стенке размазал, а теперь снова добровольно лезешь в это болото! Это не работа, это какое-то изощрённое членовредительство!

— Спасибо, твои формулировки деликатны, как всегда.

Мама подаётся вперёд.

— Лида, этот человек однажды уже вывернул тебя наизнанку и бросил на глазах у всех, о какой деликатности может идти речь? Я прекрасно помню тебя после этих «отношений»! — Обозначает она пальцами кавычки в воздухе. — Помню, как ты не могла заставить себя встать с кровати, и как скатывалась в истерику от одного только его имени. А что теперь? Ты снова лезешь туда. Сама!

В этом вся мама.

Я пережила, переварила, затолкала поглубже, присыпала сверху работой и заботами, постаралась забыть.

А вот мама, кажется, будет помнить всё до конца своих дней. И неприязнь, направленная в сторону Германа, за эти годы в ней ничуть не истёрлась. Может, даже наоборот, настоялась и превратилась в ядрёный, убийственный коктейль.

— Думаешь, я не понимаю, как это выглядит и чем пахнет?

— Тогда откажись.

— Не могу. Договор подписан.

— Расторгни.

— Мама, это не кружок кройки и шитья, куда можно приходить по настроению. Это моя работа. Репутация. Деньги. Обязательства, в конце концов.

— А здоровье твоей нервной системы в этот список не входит?

— Она давно уже сама по себе, — усмехаюсь криво.

Мама смотрит так пристально, словно пытается мысли прочитать.

— Ты всё ещё его не отпустила, да?

Вопрос бьёт неприятно точно.

— Отпустила.

— Врёшь.

— Спасибо за поддержку и за веру в меня.

— Я не поддерживать тебя сейчас должна, а за шиворот оттаскивать от очевидной глупости.

— Уже поздно, глупость совершена.

— Никогда не поздно перестать мучить себя, Лида.

Отодвигаю тарелку, аппетит пропал окончательно.

— Речь не о нём. И даже не обо мне. Мне сейчас просто нужен этот контракт. Нужны деньги. Мне надо двигаться дальше, понимаешь? Я не могу всё время жить с оглядкой на то, что когда-то там сделал Герман.

— Так не живи с оглядкой. Откажись и иди дальше.

— Это побег.

— Доченька, бежать от волка — это не трусость, а здравый смысл. И в твоём возрасте пора бы уже с ним подружиться.

Молчу.

Мама тоже. Потом вздыхает и неожиданно мягко накрывает мою руку своей.

— Лидочка... Германа этого давно пора оставить в прошлом. Он не стоит ни твоих слёз, ни бессонных ночей, ни испорченного настроения. Ну сколько можно носить в себе этот мёртвый груз?

Мёртвый груз… Чертовски красивое определение тому, что я чувствую.

Вот только не мёртвый он. Судя по тому, как кровит с новой силой когда-то затянувшаяся рана, оставленная тупым ржавым ножом.

— Не начинай, — прошу тихо.

— Я и не начинаю. Я заканчиваю. Уже в который раз. Ты достойна нормального мужчины, Лида. Спокойного, надёжного человека, рядом с которым тебе будет не больно, а хорошо.

Смотрю на неё исподлобья.

Мама хитро улыбается.

— Ешь котлетку, пока совсем льдом не покрылась. И да, насчёт сына Тамары Аркадьевны ты всё же подумай. Он хоть и не Аполлон, но…

— На безрыбье и рак рыба?

— Жуй! — Строго. — А я пока чай поставлю.

Под её неусыпным надзором ужинаю.

Ладно, если совсем уныло станет, так уж и быть, выведу баяниста в свет…