Глава 6

Лида.

Уже спустя два дня мы с Алисой и Германом встречаемся в ресторане в центре города. По летней террасе гуляет тёплый ветерок, заигрывающий с клетчатыми скатертями на круглых столиках. По перилам тянутся плети дикого винограда, над головой лениво позванивают подвесные лампы в плетёных абажурах. В воздухе смешались запахи кофе, свежей зелени и терпкого женского парфюма.

Сладкой парочки пока нет. Я специально приехала пораньше, чтобы морально подготовиться ко встрече, но кажется, мой план провалился, потому что ни о каком спокойствии и речи не идёт.

Меня потряхивает.

Мандраж застрял где-то между рёбер и дёргает за невидимые ниточки, заставляя то и дело поглядывать на вход. Ладони становятся липкими, спина напряжена, а скулы уже сводит от того, что я с силой сжимаю челюсти.

Проходящий мимо официант в очередной раз интересуется, не желаю ли я что-нибудь заказать, пока жду остальных гостей. Но желаю я сейчас лишь одного: чтобы во всём мире ввели официальный запрет на встречи с бывшими, сорвавшими твою свадьбу.

Через несколько минут на террасе появляется Герман. Почему-то один.

Он сразу замечает меня, идёт к столику неторопливо. Светло-голубая рубашка подчёркивает глаза — такие же светло-голубые, прожигающие меня насквозь даже с расстояния в десяток метров.

Когда-то мне предназначался совсем иной взгляд. В нём сквозили нежность и тепло, а теперь он смотрит так, будто между нами никогда не было ни любви, ни бессонных ночей, ни общих планов. Только холод, раздражение и тяжёлая, опасная сосредоточенность человека, который заранее ждёт удара и готов ударить в ответ.

Память, неумолимая сволочь, до сих пор хранит в своих чертогах иной образ Германа, и с радостью подсовывает теперь мне эти фрагменты: вот он склоняется надо мной утром на кухне с сонной улыбкой, вот накидывает на плечи свой пиджак на прогулке, вот сжимает руку так крепко, словно не намерен отпускать никогда, вот прижимает к своему разгорячённому, твёрдому телу так, будто мы вечно будем принадлежать друг другу.

Но мужчина, идущий сейчас через летнюю террасу, мне не принадлежит уже очень давно.

А было ли это на самом деле, или он просто играл со мной?

Невольно вытягиваюсь в струну и расправляю плечи, будто пытаюсь увеличиться в размере как при встрече с хищником в лесу. Но чувствую себя жалкой — даже если я раздулась бы до размеров дирижабля, всё равно это не сделало бы нас равными противниками.

— Алиса застряла в пробке, — Герман чопорно поправляет рукава рубашки, бросает быстрый взгляд на часы. — Просила без неё не начинать.

Молча киваю.

Он отодвигает стул и садится напротив, вперив мне между бровей тяжёлый взгляд. Нас разделяет всего-то узкий столик, но кажется, что тысячи километров. И это расстояние непреодолимо.

Герман занимается беззастенчивым разглядыванием моего лица, я же демонстративно смотрю мимо него, на виноградные плети, снующих с подносами официантов, керамические вазочки с цветами, куда угодно, только не на него.

— Ты решила, что если будешь игнорировать моё присутствие, то я исчезну?

Перевожу взгляд на него.

— Буду откровенна, во мне теплилась надежда на это. А ты удивлён моему желаю игнорировать тебя?

— Надеялся, пары дней тебе хватит, чтобы остыть. Думал, мы закрыли тему прошлого.

— После того, как я плеснула тебе в лицо водой? Да, мне тоже показалось, что тема закрыта. Жаль, что вода была не святой, хотя, признаю, эффект вышел почти очищающий.

Он какое-то время молчит, медленно водя пальцем по краю меню, которое так и не открыл.

— Ты могла просто отказать ей. Не брать эту свадьбу.

— А ты, я смотрю, всё ещё силён в советах задним числом.

— Я серьёзно, — темнеет его взгляд.

— И я серьёзно. Ты мог не приходить. Или убедить свою невесту изменить решение.

— Это не я выбрал твою студию.

— Но ты подыграл.

— Чтобы не устраивать цирк при Алисе.

— Очень благородно.

Он крепко сжимает челюсти.

— А ты, я так понимаю, подписала договор из любви к своей драгоценной работе?

— Нет, исключительно из любви к деньгам, боли и саморазрушению. У меня, знаешь ли, очень нишевые хобби.

Невовремя подошедший официант заставляет нас обоих замолчать.

— Вы уже выбрали? Может, я могу что-то порекомендовать вам из нашего меню?

Открываю рот, чтобы сделать заказ, но не успеваю — Герман меня опережает.

— Двойной американо без сахара для меня. Капучино на соевом молоке для дамы, карамельный сироп, корица, сверху посыпать тёртым горьким шоколадом.

— Будет готово через пять минут, — улыбается официант и с учтивым кивком удаляется.

Насупившись, испепеляю Германа взглядом.

— Что? Я ошибся с выбором?

Оставляю его вопрос без ответа, потому что не ошибся, чёрт возьми. Такая мелочь, а он помнит. Помнит в подробностях, какой кофе я предпочитаю, и это лишь сильней выводит меня из себя.

Роюсь в сумочке, выкладываю на столик свой блокнот и набор цветных ручек. Всеми силами пытаюсь не думать о человеке, сидящем напротив с таким лицом, словно я плюнула ему в суп и нанесла личное оскорбление любимой собаке.

Нет, Лида, не вздумай раскисать.

Ты сама в это влезла. Сама поставила подпись в том злосчастном договоре. Сама решила, что выдержишь. Значит будь добра, сиди теперь прямо, улыбайся и не давай Герману ни единого повода подумать, будто он до сих пор способен выбить почву у тебя из-под ног.

— Раз уж мы вынуждены коротать время в обществе друг друга, расскажи хотя бы, как у тебя дела. — Герман откидывается на спинку стула. А в его интонациях нет ни намёка на реальную заинтересованность.

— Не думаю, что это входит в мои обязанности свадебного организатора.

— Да брось. Мы же не чужие люди.

— Ошибаешься. Именно чужие.

Он чуть щурится, будто мой тон его не задевает, а только забавляет.

— Серьёзно? После всего, что между нами было?

— После всего, что между нами было, ты тем более не имеешь права интересоваться тем, как я живу.

— И всё-таки интересно.

— Ты всё такой же. Давишь, лезешь туда, куда тебя не звали, и почему-то уверен, что тебе за это ничего не будет. Что тебя везде ждут с распростёртыми объятиями.

— Разве нет?

— Нет! И, будь добр, перестань щупать мои границы. Нас связывают исключительно рабочие отношения.

Его губы растягиваются в ухмылке.

— Ты изменилась.

— Подумать только…

— Стала жёстче.

— Жизнь иногда оставляет следы.

— Или просто наконец сняла маску?

Его вопрос ощущается пощёчиной, горит красным следом ладони на лице.

— Что, прости?

— Ты меня слышала. Нет, Лид, ничего личного. Я просто пытаюсь понять, это я был так слеп, что не замечал какая ты стерва, или ты хорошо конспирировалась?

Горячая волна раздражения прорывается через внешний слой искусственного спокойствия.

— Прости, что не учла твою богатую внутреннюю драму. Действительно, как я могла. Это же тебя опозорили у алтаря. Тебя в тот день смешали с грязью. В тебя тыкали пальцами!

Герман подаётся вперёд.

— Ты правда хочешь мериться, кому было хуже?

— Ничем я мериться с тобой не хочу, мы в разных весовых категориях. Я лишь хочу получить от вас вводные по свадьбе и уйти домой, а об этой встрече забыть, как о страшном сне!

— Тогда перестань вести себя так, будто ты здесь жертва!

— Потрясающе. То есть теперь у нас новая версия истории? Очень современно. Газлайтинг, переписывание прошлого, всё как положено.

— Не драматизируй.

— Хочешь рассказать мне свою версию событий? Вперёд, я открыта для исповеди! Удиви меня! Вдруг за четыре года ты всё-таки научился пользоваться словами!

Он стискивает челюсти.

— Какой смысл в словах, если тебе плевать на всё, кроме собственной выгоды!

Резко поднимаюсь из-за стола, сгребаю в сумочку только что выложенные в ряд ручки.

— Так, всё, с меня хватит. Твоё откровенное хамство я терпеть не намерена!

Герман тоже подскакивает.

— Лида! — Перехватывает меня за запястье и пригвождает мою ладонь к столу, не позволяя двинуться с места.

Медленно перевожу взгляд на свои подрагивающие пальцы, оказавшиеся в плену горячего капкана чужой ладони.

Герман делает то же самое. Кажется, лишь теперь осознаёт, что перешагнул черту и позволил себе лишнее.

Он медленно убирает руку, неловко поправляет манжету рубашки.

— Прости, я…

— Будет лучше, если ты уговоришь свою невесту выбрать другого организатора, — выталкиваю слова через колотящееся в горле сердце. — Мы явно не сработаемся.

Между нами повисает тишина. Тяжёлая, густая и почти осязаемая.

Отступить сейчас — значит признать, что он по-прежнему способен разнести меня в щепки одним лишь своим присутствием.

Но пусть лучше так.

— Лида, послушай, я…

Договорить Герман не успевает, потому что его прерывает звонкий голос Алисы:

— Господи, простите! Простите! Я думала, никогда не доберусь!