Глава 17

Я лежала на холодном, кафельном полу закрыв глаза. Разорванное на груди платье расползлось в стороны, но я и не пыталась прикрыться – не от кого. Было жутко холодно, но никакого желания пошевелиться, чтобы хотя бы накрыться. Я лениво прислушивалась к происходящему в квартире -никем не нарушаемая тишина. Даже телевизор не бубнил. Спит, интересно, Саша? Или сидит в темноте и тоже напряженно прислушивается? Ждёт, когда я попытаюсь выбраться, а потом жестоко покарает за непослушание?

Чтобы то ни было, выбираться я не планировала. Бережного Бог бережет, а утро вечера мудренее, что известно всем. Я проваливалась то ли в сон, то ли в бред наяву. Но возвращаться к реальности не хотела. Я слышала Данькин смех. Звонкий, заливистый - самый лучший в мире звук. Если бы мне обещали, что рай такой вот, в котором звучит его смех, я бы умерла не раздумывая. Где-то на периферии сознания я помнила, что Данька, возможно, жив. Что не надо умирать, чтобы его увидеть. Но надежда была так хрупка…

Не знаю, через сколько часов я проснулась. Все тело ломило от неудобной позы . От холода била дрожь. Я покряхтывая, словно старуха, поднялась. Включила горячий душ, встала под воду, постанывая от удовольствия. Энергично растерлась самой жёсткой губкой, до красоты, накинула халат. Стояла босиком, утопая в огромном халате. Наконец шагнула, едва не поскользнувшись на брошенном на пол платье: тонком и невесомом. Отперла дверь, дочитала до десяти, выравнивая дыхание, и толкнула её. Она чуть скрипнула и послушно открылась. Я вышла. Недалеко от двери стоял комод. Видимо Саша отодвинул его, пока я принимала душ, раз я не слышала шума. С опаской прошла вперед и заглянула на кухню. Саша пил кофе. Перед ним на столе лежала пачка сигарет и зажигалка, дымом не пахло, значит не так давно проснулся. Физиономия помятая, но непроницаемая, вот и пойми, что у него на уме.

– Привет, – поздоровалась я.

– Доброе утро.

Голос тоже непроницаемый. Он пододвинул ко мне вторую чашку, которую я, увлеченная угадыванием его настроения, даже не увидела. Послушно отхлебнула. Кофе был что надо: умеренно крепкий и сладкий. Саша щелкнул сигаретой, к потолку поплыли клубы дыма.

– Расскажи мне.

– О чем?

Саша вздохнул, печально даже. Докурил. Сразу же прикурил следующую сигарету. Посмотрел на меня с тоской во взоре, как на неразумное дитя. Осмотром, похоже, остался недоволен, цокнул языком.

– Не держи меня за дурака. Ты считаешь, что если будешь виться вокруг меня, позволяя мне брать своё тело, танцуя под мою дудку и выполняя мои извращенные фантазии, то мой мозг просто отключится? Ты такого невысокого мнения обо мне в частности или обо всех мужчинах вообще?

Вообще. Но этого я не сказала. Я прекрасно помню, как легко меняется настроение Саши. Вот сейчас лыбится, а в следующую минуту - мордой меня об стол. Нет, спасибо.

Что я могла ему сказать? Что запуталась и не умею жить? Что до недавних пор просто существовала, радуясь каждый вечер, что очередной день закончился? Или просто взять и признаться ему, что его партнёр - это мой муж, даже без приставки бывший? Что у меня был… есть ребёнок? Все это вываливать так сразу я считала нецелесообразным. Даже представить не могла, как он отреагирует.

Учитывая, насколько он неадекватен… нет, Господи, помилуй. Я бешено перебирала в голове варианты и отметала один за другим. Размеренно тикали часы в холле, отсчитывая одну секунду за другой. А Саша терпеливо ждал. Наконец, он поднялся - скрипнул стул. Подошёл ко мне, прихватил подбородок пальцами, приподнял. Посмотрел в глаза, которые я так старательно прятала.

– Саша, – попросила я. – Не надо, пожалуйста.

Сердце сжалось болезненным спазмом. То, что случилось, оно все со мной, каждое мгновение. Это незабываемо. Но я научилась жить с этим, сосуществовать, обходя даже в своих мыслях. И представить не могла, как рассказать все, вывернуть душу, саму себя наизнанку. Даже Игорю тогда рассказать не смогла. А Саша все ждал. Я поднялась. Решила пойти проторенным путём – встала и сбросила халат. Под ним ничего не было и быть не могло. Саша шумно втянул воздух. Я гадала – зол ли он?

– Ты опять за своё, – пожурил меня, словно непослушное дитя.

– Тебе же нравится.

Ему нравилось. Точно нравилось. Я не знала, который час, да и неважно - суббота. Можно увлечь, можно отвлечь его, выбить дурные мысли из головы, да так, чтобы не вздумал к ним возвращаться. На нем была футболка. Я стянула её через голову, он послушно поднял руки. Кожа его была привычно горячей. Я вообще ловила себя на мысли, что начинаю к нему привыкать. Ко всему привыкаешь, рано или поздно.

Прижалась к нему. Он был выше меня и щекой я прислонялась к его груди. Слушала, как бьётся его сердце – ровно, сильно. Пожалуй, участь его отца ему не грозит. По крайней мере в ближайшие годы. И тут же подумала не к месту, как славно было бы, если бы он был старым и парализованным дедом. С ними легче и проще. Никакой любви, тем более секса. Только забота, а её во мне много. Но надо принимать то, что есть, к сожалению.

Я обвела пальцем по маленькому твердому соску, лизнула его. Он съежился ещё сильнее, буквально на глазах. Скользнула пальцем вниз. До пупка, по тонкой полоске волос, убегающей под шорты. По ней же  - ещё ниже. Шорты были свободными и мою руку пропустили беспрепятственно. Обхватила рукой член – он был готов. Горячий, плотный, с тонкой, нежной кожицей. С горячей скользкой каплей, которая растерлась моими пальцами.

– Иногда мне кажется, что я тебя ненавижу, – прошептал он над самым моим ухом.

– От ненависти до любви…

Договорить я не успела, Саша подхватил меня на руки и понес в спальню. Он снова был нежен. Странно, но именно эта нежность выводила меня из себя больше всего. Он пытался вывести меня на эмоции, а я старалась не смотреть на настенные часы, вычисляя, сколько же минут ещё осталось до финиша, пусть хотя бы примерно. Его не хотело моё тело. Но я-то знала, что к чему. И насколько мне важно вернуть его расположение.

Поэтому с моих губ срывались стоны, тело было мягким и податливым, я обвивалась вокруг него всем своим телом и, пожалуй, сама начинала верить. Верить в то, что он мне неравнодушен. Саша развернул меня, поставив на четвереньки. Одним резким толчком вошёл внутрь. Я давно была готова, моё тело тоже смирилось со своей участью. Я даже радовалась перемене позы, по моим наблюдениям, Саша так кончал быстрее. Он же буквально лег на меня сзади, вынуждая меня прогнуться под его тяжестью. Провёл ладонью по животу, коснувшись клитора, на мгновение вызвав острые, но совершенно мне ненужные, ощущения. Потом обеими ладонями наверх. Смял грудь, грубо выворачивая соски, лишний раз напоминая, кто я, на каких правах я здесь нахожусь. Я едва не закричала от боли, но сдержалась. Саша же выпрямился, несколько раз толкнулся в меня, и, наконец, кончил с тихим, едва слышным стоном. "Слава Богу", - подумала я, хотя пожалуй поминать господа в такой ситуации странно. Он надавил мне на спину, вынуждая упасть на постель, и рухнул на меня сверху. Горячий, покрытый испариной, такой чужой.

Саша дышал тяжело и прерывисто. Как бы я не была равнодушна к нему и сексу с ним, моё дыхание тоже сбилось. Мы лежали тесно прижавшись друг к другу, словно влюбленные. На улице снова было ненастно, в открытое окно влетал холодный сырой воздух. Саша покинул меня, отодвинулся, я неосознанно приникла к нему вновь, под защиту его горячего тела. Он закинул на меня руку, прижимая к себе. Вдруг и правда показалось, что так и должно быть. Что нет Максима, назойливых мыслей о нем тоже. Но Данька… он был. Вне зависимости от того жив или нет. Данька - это мой якорь. Он удерживал меня на плаву и в более сложные моменты. А сейчас – тьфу.

– Почему ты так на него смотришь?

– На кого? – я попыталась сыграть дурочку, прекрасно, впрочем, понимая о чем идёт речь.

– Максим, – терпеливо ответил Саша.

Я помолчала ещё несколько минут. Мучительно пыталась подобрать более-менее правдоподобную версию. Как назло, ничего приличного в голову не приходило.

– Он похож на моего мужа, – наконец сказала я.

Саша словно окаменел всем телом, я почувствовала, как напряглись мышцы его пресса, рука, до сих пор свободно лежащая на мне обнимая, вдруг стала невыносимо тяжёлой.

– Да, – продолжила я, поняв, что перебивать меня не будут. – Девицы моего возраста, бывает, выскакивают замуж. Представляешь?

– А где он? Твой муж? – выдавил Саша.

– Погиб, – с непонятным мне самой злорадством выдала я, хотя ответить хотелось в рифму – объелся груш.

– А следы?

Он вынудил меня чуть приподнять ногу, провёл пальцем по внутренней стороне бедра. Возможно даже считал про себя мои отметины – две, три, четыре… К сожалению, их было больше. Я сама их считала раньше, когда ещё не свыклась, не приняла свою жизнь такой, какая она есть. Сосчитать их было сложно, они сливались друг с другом, переплетались причудливыми узорами. Чётко помнила я лишь первые шесть. Мне было больно, я кричала. А потом боль стала естественной. Неотвратимой. Как во время рождения ребёнка. Тебе больно, но у тебя нет выхода, тебе надо терпеть. Но в этом случае, ты ждёшь чуда, ты готова страдать за него. А моё чудо в тот день погибло…

– Их было трое, – сказала я помимо своей воли. А может просто пришло время рассказать? Выплеснуть из себя заразу, пока она не съела меня изнутри? – Это длилось три дня. В тот день… погибли мой муж и сын.

Я замолчала, пытаясь подобрать слова, самые простые, обыденные, которыми можно было рассказать все то, что я тогда пережила. А рука Саши легла на мой живот, плоский живот с аккуратной выемкой пупка, словно не веря, что в нем мог зреть ребёнок.

– Он умер, – снова сказала я, споткнувшись на этих словах. – Мой сын. А потом…

Я не верила в то, что происходит. Я лежу в одной постели с мужчиной, который с упоением терзал и насиловал моё тело не так давно, и рассказываю то, что негласно решила похоронить в себе. Хотя мужчина – громко сказано. Избалованный ребёнок. Не стоит забывать, что я игрушка. Но слова было не остановить, они лились неудержимым потоком. Я закрыла глаза, словно отрешаясь от действительности, и впервые сама погрузилась в тот день. Но боюсь, что расплата за воспоминания будет жестокой. Если не Саша, то я сама себя измучаю параноидальными страхами, ночными кошмарами и навязчивыми мыслями.

Мне казалось, что Данька плачет. Я пыталась не вспоминать, вычеркнуть из памяти, чтобы не сойти с ума. Но стоило только мыслям коснуться тех дней, как воображаемый Данькин крик бил по ушам и нервам. И я снова тянула руки через завесу огня, к раскалённому металлу, туда, где мой сын. У меня тогда в голове не укладывалось, что Данька, в котором жизни было больше, чем в нас с Максом вместе взятых, может быть мертв. Я твёрдо верила в то, что я могу его спасти. Только я, и никто иначе. И если бы не чужие руки, которые удерживали меня насильно, я бы полезла в огонь, спасать своего ребёнка. Сначала мне казалось досадно, что они лишь преграда между мной и Данькой. Потом забрезжила дельная, но в тот момент досадная мысль – они пытаются спасти меня. И только потом я поняла, что причина была иной.

Машина полыхала ярко, словно в американском боевике. Горела, горела, и огню было безразлично, что автомобиль почти полностью из металла, отстранённо подумала – ну чему там гореть? Вряд ли детские тела так задорно горят…

Чужие руки, грубые, без капли деликатности или сочувствия поволокли меня прочь. Я пыталась вырваться по одной лишь причине – вернуться к машине. Что будет со мной мне было безразлично. К месту происшествия подтянулись десятки зевак, где-то выла сирена. Может, если бы я кричала или плакала, окружающие обратили на меня внимание, меня не увезли бы так легко и просто. Но я молчала, словно горло сковало спазмом. Даже воздух проникал в лёгкие с трудом, со свистом, я заставляла себя дышать. Мне казалось, что если я перестану делать усилие чтобы втолкнуть в себя очередную порцию кислорода, то просто лягу и умру, и это будет так легко.  Меня запихнули в машину, насильно, просто толкнули, захлопнули дверь с громким хлопком, а затем и вовсе её заблокировали. Я открыла рот, пытаясь сказать, но услышала лишь едва слышный скрип. С переднего пассажирского сиденья обернулся Илья.

– Даня умер, – сказал он.

И тогда я поняла, это правда. Мне не показалось, не приснилось, не померещилось. Но услышанное просто не укладывалось в голове. Это правда, но правдой не могло быть. Я наконец заскулила, тонко, словно слепой новорожденный щенок. Автомобиль уже тронулся, я обернулась назад, туда, где догорала моя семья. Там должна была быть и я, но опоздала лишь на пару минут.

– Я не хотел, – продолжил Илья. – Умереть должен был лишь один Максим. По моим сведениям пацан вообще в другом месте был. Так что…извини, что так вышло.

Я не ожидала от себя, не продумывала шаг, он был импульсивный, не свойственным мне. Я просто бросилась вперёд. Я хотела его крови, чтобы он кричал от боли, чтобы он сдох. Он на переднем сиденье, я сзади. Мои руки легли аккурат на его горло, которое я судорожно, что было сил сжала. Он захрипел и вернулся вперёд, но держала я крепко. Мужчина, который сидел рядом со мной начал оттягивать меня назад, что-то кричал водитель, машина вильнула. Я представила, как мы врезаемся в столб, а потом горим так же ярко, что и оставленный позади автомобиль, но, к сожалению этого не случилось. Чужое горло выскальзывало из моих пальцев, но напоследок я пропахала глубокие борозды ногтями в коже. Сильно запахло кровью.

– Ебнутая! – крикнул Илья. – Я по-хорошему хотел! Сама виновата!

Повернулся ко мне, меня крепко держали. И ударил. Не церемонясь, с размахом, по мужски, кулаком. Так, как меня никогда не били. Голова взорвалась болью, в скуле жарко запульсировало. Илье показалось мало, он ударил меня ещё раз. Я нырнула в благословенной небытие. А очнулась уже в пустой комнате. Я лежала на бетонном полу. Он был шершавый и холодный. На мгновение я поразилась – что я тут делаю? А потом вспомнила. И вновь завыла. Уже сильнее, не пытаясь даже совладать собой. Плакать не получалось, только выть, раскачиваясь на коленях,чувствуя, как бетонная крошка впивается в колени, как острая боль с каждым моим движением стреляет куда-то в основание шеи.

Мужской голос из-за двери приказал мне заткнуться. Я бы и рада, вой меня саму пугал и бил по нервам, но рвался он откуда-то изнутри и был мне не подвластен. Несколько часов я провела то воя, то проваливаясь в некую пародию на сон. К вечеру, если конечно был вечер, в бетонных стенах ни одного окна, мой голос совсем охрип, а горло пересохло. Я даже не думала ни о чем. Словно раненому животному мне хотелось забиться в какую-нибудь нору, а моё бетонное прибежище на эту роль подходило мало.

Потом вернулся Илья. В тот момент я лежала на полу и ни на что не реагировала. Он присел надо мной на косточки, что-то долго и нудно говорил. Я не могла разобрать и слова – в голове гудело ровным фоном. Его губы все шевелились, потом он разозлился и начал кричать брызгая слюной. Один из мужчин, которые сопровождали Илью вернулся со шприцом. Я брыкалась, но укол все же сделали. Я не знаю, что это было за лекарство. Гул в голове вскоре замолк, даже боль немного утихла. А сама я стала совсем безучастной. Если раньше я лежала, потому что просто не знала, зачем мне вставать вообще, то теперь просто не смогла бы этого сделать.

– Документы, – в сотый раз, почти терпеливо продолжил мой мучитель. – Ты должна подписать документы. Задним числом. Приедет нотариус, все будет идеально. Он наш человек.

– А если нет? – я с трудом протолкнула из себя три коротких слова.

– Что ты хочешь? Говори, пока я тебя слушаю. У тебя есть свои условия?

– Да. Верни мне Даньку.

Разговор продолжался бесчисленное количество минут. Приехал, а затем уехал нотариус. Просто развел руками и сказал, что в такой щекотливой ситуации рисковать и подделывать подписи нельзя. Нужны мои. А я просто не хотела, хотя о деньгах вообще не думала. Нужны ли они мне? Нет. Мне просто нужен мой сын.

Снова вернулся Илья. С чашкой кофе. Над ней подымается парок. Я поняла, насколько я замерзла, насколько хочу пить. С трудом сглотнула. Закрыла глаза. Кофе пахло невыносимо.

– Пить хочется? – спросил почти ласково Илья. – Только попроси.

Отвечать я не стала. Действие лекарства подходило к концу, возвращалась боль. Тогда то я ещё не знала, что такое настоящая боль. Что два удара кулаком в лицо это ерунда. Но меня просветят в самое ближайшее время.

– Я правда хотел по хорошему. Честно. – он отхлебнул кофе, прикурил. Открыл дверь, вошёл один из мужчин. Илья обратился к нему: – стул мне принеси. Потом начинай. Только извини, личико я ей попортил. Ничего, до свадьбы заживет.

И засмеялся. Громко, глумливо. Мужчина, его звали Юрий, вернулся. Поставил стул для Ильи. Юра – хорошее имя. Раньше оно всегда мне нравилось. Казалось добрым. Теперь я вздрагиваю, если его слышу. У этого Юры были голуьые глаза обрамленные пушистыми русыми ресницами, светлые вихры на голове. Таких сотни на улицах, они могут жить с вами по соседству. Милый и добрый парень. На первый взгляд.

Он был субтильным, но удивительно сильным. Трахаться на бетонном полу ему не хотелось, жёстко видите ли. Он притащил матрас и бросил его на пол. Потом я буду уползать от него в самый дальний угол, он насквозь про питается моей кровью, чужими потом и спермой. На руки он поднял меня почти нежно. Отнес, положил на импровизированную постель. Одежды на мне было порядком – стояла поздняя осень. Все это терпеливо снял и сложил в стопочку. О, я сопротивлялась. Но мои руки были так слабы, я с трудом даже поднимала их, а он был так силён. Вот заплакать бы хоть сейчас, но нет. Не получается. Какая это малость, моё дурацкое тело, моя жизнь по сравнению с Данькиной.

Юра не делал мне больно. По крайней мере в тот, самый первый раз. Лениво и размеренной двигался внутри меня, я закрыла глаза и стиснула зубы. Мои руки, закинутые за голову он крепко зафиксировал своей каменной ручищей, такой хрупкой на вид.

Я повернула вбок голову. Илья сидел на стуле. Курил. Чашка кофе стоит рядом на полу. Я даже не стыдилась. Я была пуста. По большему счёту тогда мне было безразлично, что они со мной сделают. Илья поймал мой взгляд. Улыбнулся. Поднялся, прошёл к нам, сел на корточки. А потом оставил на мне первую отметину. Сигарета впечаталась в кожу с тихим шипением. Чуть запахло паленым. Я закричала и дернулась. Стон кончившего Юры утонул в моём крике.

– Будь хорошей девочкой, – попросил Илья. – И тебя больше никто не обидит.

Они ушли. Я перекатила своё неподатливое тело на пол с матраса и вновь вырубилась. В следующий раз очнулась от криков. Замёрзшее тело ломило, не слушалось, но я доползла до двери и приникла к ней ухом.

– Идиоты! – орал Илья. – Мало того, что пацана грохнули, так ещё и Максима проглядели! Вы его от водителя не отличили? И что делать мне прикажете? Да всему теперь грош цена!

Во мне родилась и умерла дикая надежда на то, что Данька жив. К известию о том, что мой муж жив я отнеслась равнодушно. Смерть Данька исссушила, не оставила после себя места для сильных эмоций. Зато их полно было в Илье. И он готов был ими делиться. Он нашёл меня в углу, прикрытую кожанкой на голое тело. Пнул так, что я стукнулась затылком о стену. А потом изнасиловал сам. Взял то, что я и так давала ему раньше. Даже с удовольствием. Теперь удовольствие получал он. Унижая, истязая, гася об мои бедра сигареты одну за другой. Я не хотела кричать, но моё тело было таким слабым.  Я кричала, а потом просто хрипела. Потом даже теряла сознание прямо во время секса. Это было лучшим вариантом, но у них были уколы, которые возвращали меня обратно.

Их было трое. Илья, Юра и Вадим. Юра был самым мягким из них. Он не причинял мне боли сознательно, хотя дружки подтрунивали над его мягкотелостью. Илья был изощрённо жесток, но часто отсутствовал. У Вадима был огромный член, который просто раздирал меня изнутри. Впрочем после нескольких минут такого полового акта я просто переставала чувствовать что-либо кроме толчков внутри и пульсирующей где-то в глубине живота боли. Через три дня, потом я узнала, что именно столько длились мои мучения, я была уверена, что скоро умру. Нисколько по этому поводу не печалилась, даже ждала смерти, поторапливала её мысленно.

На мне не было живого места. Синий цвет свежих синяков перетекал в желто-зеленый с первого дня, бедра радовали целой гаммой красного. Множество маленьких ожогов некоторые из которых начали подгнивать и постоянно горели болью. На предплечьях и спине неглубокие порезы – развлекался Вадим. Я понимала, что я умру. Но я хотела забрать с собой хотя бы одного из них. Я перестала сопротивляться, чтобы они перестали колоть мне своё лекарство и потеряли бдительность. В моём воспаленном мозгу рождались планы убийства, большей частью абсурдные и невыполнимые. Но один из них сработал.

Всего этого я Саше не расскажу. Это мой багаж. Адаптированная, лайт-версия без убийств, запаха чужой спермы, без крови во рту от прокушенного языка. Пожалуй этого ему будет достаточно.