Глава 28

Вставать не хотелось. Но голоса тех, кто курсировал у берега, становились все громче, если бы напряглась, я могла бы разобрать отдельные выкрики в шуме мотора. Это, а так же то, что на коротком диком пляже остались наши следы, подстегивало.

– Пошли, – проскрежетала я и приняла протянутую Максом руку.

Бродить в темноте по лесу - то ещё веселье. Уже через несколько минут мне казалось, что мы идём в никуда или просто топчемся на месте. Не видно было ни зги, одна я могла бы пробродить тут вечность. Но Максим уверенно шёл вперёд, я положилась на него и медленно брела вслед. Нервное возбуждение отступило, адреналин схлынул, на место им пришла неимоверная усталость. Мои мышцы так болели, что мне казалось, что я тащу  на своих плечах каменную глыбу. К тому же начинали доставать насекомые. Они жужжали, вились вокруг, готовились ужалить в незащищённую одеждой кожу, а у меня её было порядком.

– Долго ещё?

– Часов эдак шесть. До рассвета короче.

– Прекрасно.

У нас, там, вокруг озёра, на берегу которого мы жили, лес был сосновым. Прямые стволы уходили в небо, подлеска почти не было, под ногами шуршали опавшие иголки. А здесь приходилось пробираться сквозь кусты, ветки которых цеплялись за одежду и царапали кожу, спотыкаться о поваленные деревья. Сомнительное удовольствие - эти ночные прогулки. Если бы не Даня, я бы осталась. Хотя бы до рассвета. Впрочем, скоро я своё мнение переменила – заморосил дождь. Шлепал по листьям, скатывался вниз, холодил разгоряченную ходьбой кожу. Сначала я даже обрадовалась, а потом снова начала мерзнуть. Оставаться здесь желание пропало. Как только мы отошли от берега и риск быть услышанными сошёл на нет, Макс принялся снова терзать телефон. Дозвонился до какого-то Витьки, сначала выдохнул с облегчением, а потом разразился гневной тирадой – собеседник был где-то далеко. Раза три проинструктировал Ленку, которая испуганно носилась по ночному городу, оставляя за собой нешуточный след и вынуждая меня волноваться. А потом размахнулся и бросил телефоном в ближайшее дерево.

– Сдох, – констатировал Макс. Потом вздохнул. – Давай поищем, там столько информации.

Мы шарили рукой по мокрой траве и прелым листьям минут десять, телефон все же отыскали. Я помалкивала, не хотела, чтобы муж сорвал свой гнев и страх за ребёнка на мне. Я и сама боюсь, молчать не стану  и Бог знает, что из этого выйдет.

– Ты точно знаешь, куда мы идём?

Я не удержалась от вопроса, когда по моим меркам прошло полчаса.

– Там Алексеево, – ткнул Максим в темноту. – Вон там - море. Там дорога, в этом месте она далеко от берега. А там - город, нам туда.

Как по мне, так во все стороны была одинаковая мокрая темнота, но спорить я не стала. Надеюсь, в сторонах света мой муж разумеет лучше меня. Я снова споткнулась, встала, пытаясь встряхнуть с ладоней налипшую на них грязь.

– Я здесь рыбачил, – решил объяснить Максим. – Тут озеро, которое дорога обходит по дуге. Болотистое, не красивое, но какая рыба в нем. Я Даньку сюда возил.

– Значит здесь дорога есть? – поспешила обрадоваться я. По дороге, хоть какой, идти гораздо удобнее, чем по бурелому пробираться.

– Нет. Местность тут так себе. Доезжаешь до железнодорожной станции на электричке, а потом на лодке. Даньке понравилось.

Я поморщилась. Мне бы тоже понравилось. С сыном - где угодно. Но говорить ничего не стала. С сотню метров мы прошли по опушке - трава по колено, мокрая, стегала но голым ногам, но идти все равно было не в пример легче, чем по лесу. Но опушка закончилась и я с тоской вступила снова в лес. Одна радость – на небе появились прорехи, в которые то и дело заглядывала луна, освещая наше неприглядное настоящее.

– Настоящих болот тут нет, – сказал в темноту Макс. Я удивилась - последнее время мы молчали. Он пояснил:

- Чтобы ты не боялась. Дождей много в последний месяц. Здесь ручеек, который в озеро впадает, немного разлился и выглядит неприглядно. Но это не болото, иди не бойся. А переходить нужно, нам на ту сторону.

Ручеек - звучит неплохо. Через ручеек я согласна. Я встала вровень с Максом. Луна расщедрилась, осветила пейзаж. Никакой это не ручей. Форменное болотце, поросшее ряской. С другого берега протяжно квакала лягушка. Под моей ногой хрустнула ветка и лягушка с плеском нырнула в воду, от которой явственно пахло гнилью.

– Нет, – я внезапно поняла, что и правда нет. На ночные купания в море я ещё согласна, а вот тут вот ни за что. – Пошли в обход.

– Три километра?

Я истово закивала головой, даже не думая, видит ли он меня в темноте, смотрит ли вообще в мою сторону - луна снова скрылась. Наверняка Максим сейчас рассердится, так и вышло.

– Если бы не твои выходки и твоё упрямство, нас бы тут вообще не было!

– Ага, тряслись бы с кляпами во рту в лимузине нашего общего друга. Зато с комфортом.

Максим вздохнул. Протянул ко мне руку. Я испугалась, что сейчас он просто загонит меня в воду, мотивируя тем, что здесь мелко и пиявок отродясь не было, но крепко таща за собой, чтобы не сбежала.

– Дура, – сказал он. – Иди сюда, на руках тебя понесу.

На руках я согласная. Максим легко подхватил и понес меня. Шагнул в воду, сделал несколько шагов. Чёрная в темноте жижа отпускала его ноги с неохотой, недовольна ворча и хлюпая. Он погрузился уже по бедра, а мы не дошли даже до середины. Скоро я и на руках вымокну, моя, почти голая, задница просто подарок для пиявок.

Когда мы гнали вперёд на катере, бежали к берегу, нас объединяла общая цель. Мы словно единым целым были, слившись в общем порыве. Я даже в летящее за бортом море прыгнула практически не сомневаясь. А сейчас я была так близко к нему, что слышала, как бьётся его сердце, и так далеко – чужой, как никогда. От этого было немного горько, неожиданно грустно. Пора бы привыкнуть, что прошлых лет не вернуть, да и не было в них ничего хорошего, кроме Даньки да стабильности. Но все думается, а вдруг? Если бы я не была такой наивной пигалицей, если бы Макс больше ценил… если бы да кабы. Меня подмывало прислониться к его груди, чтобы сердце билось прямо под моей щекой, но я не стала этого делать. Ни к чему эти телячьи нежности, поздно, да и неизвестно, как Макс поступит. Выронит ещё в грязную воду, а мне туда не хочется, от слова совсем.

В воде я побывала. Когда мой носильщик добрался аккурат до середины, а я полностью погрузилась в свои мысли и такой подлянки от судьбы не ожидала: Макс споткнулся, дернулся вперёд, удерживая ношу на руках, но я за доли секунды поняла – выронит. Вышло ещё хуже. Выронил и сверху упал. Я успела услышать как он ругается и плюхнулась в воду. Неожиданно холодная, куда холоднее, чем море, вонючая, она сомкнулась над моей головой. Я села задницей в вязкое дно. Сразу же оттолкнулась, прорываясь встать, но оказалась придавлена упавшим сверху Максом. Даже запаниковала, успев позабыть, что это всего лишь большая лужа: чтобы здесь утонуть, надо постараться, нахлебалась вонючей жижи. Макс взял меня за подмышки и потянул наверх. Грязь на дне отпустила меня неохотно - моя задница пришлась ей по вкусу.

Я стояла посреди этого болотца, рьяно отплевывалась и размазывала грязь по лицу. Макс занимался тем же. Дожидаться меня не стал, пошёл вперёд. Я, уже не боясь пиявок, загребла с поверхности ряску и бросила ему вслед. Что удивительно – попала прямо в центр спины.

– Утоплю, – лаконично произнёс он.

– Ты специально!

На самом то деле я понимала, что нечаянно, но гнев и усталость требовали выхода.

– Дура.

Да, даже спорить не буду. Дура, как она есть. Без меня Макс шёл куда быстрее  и уже был на берегу. Я пропустилась следом и вскоре с наслаждением ощутила твёрдую почву под ногами.

– Мне срочно нужно помыться, – заявила я, стряхивая с себя налипшую ряску.

– Там впереди озеро.

Я устремилась вперёд, даже обставив Макса, мне не терпелось смыть с себя эту гадость. Через пару десятков метров и правда лес раздался в стороны, показалось вытянутое озеро. Берег был каменистым и пусть – это куда лучше, чем грязь. Я сбросила кеды и побежала по камням в воду, даже не снимая одежды, не обращая внимания на то, какая она холодная. Лишь бы без всей этой гадости, что в той луже. Сняла свою тунику, трусики. Ремень утонул, искать я его не стала. Лихорадочно терла волосы, пропахшие тиной, ощупывала кожу на предмет обнаружения пиявок. Пиявок не нашла, но вдруг они на спине? Обследовала её насколько сумела, но не успокоилась. Где-то рядом фыркал, ныряя, Максим. Я вышла, повесила одежду на ветку, и, как смогла, отмыла кеды, но белыми им на стать, наверное, теперь уже никогда. Судя по плеску, Максим вышел из воды.

– Пожалуйста, – попросила я, – посмотри нет ли на моей спине пиявок.

Он подошёл, я слышала его дыхание. Коснулся моей лопатки ладонью. Такая же холодная, как и моя кожа, она обжигала. Я привычно не стыдилась своей наготы – где-то глубоко внутри все ещё считала его своим мужем, с которым спала рядом многие ночи, зачала сына… но сейчас поняла, насколько все неуместно. Он чужой, принадлежит другой женщине, а я так, досадный приветик из прошлого. Его руки прошлись по моей спине, дошли до ягодиц, замерли.

– Чисто, – сказал он чуть хрипловатым голосом.

Я отодвинулась, надела свою рубашку и трусы. Одежда противно холодила кожу. Обернулась. Макс стоял и смотрел на меня… задумчиво?

– Пойдём?

– Пошли, – согласился он. – Здесь недалеко рыбачий домик. Там пока остановимся, Витька приедет на лодке и нас заберет.

Я выдохнула. Во-первых, мне больше не придётся идти, во-вторых, неведомый Витька уже близко, значит позаботится о Дане. Несколько сот метров мы шли по каменистому берегу, это было удобно, несмотря на то, что от камней уже болели ступни. Потом деревья подошли в плотную к берегу. Я, по молчаливому согласию, шла первой, впереди, Макс только говорил  куда держать путь. Голова была забита миллионами мыслей и я сначала не задумалась над тем, насколько это на моего мужа не похоже. Он всегда впереди, разведывает дорогу. Да как минимум, он ходит быстрее меня. Остановилась, ожидая. Макс отставал метров на пятнадцать и вскоре стало понятно почему. Он прихрамывал.

– Ты чего молчишь? Дай посмотрю.

– Аптечки у тебя не вижу.

– У меня около медицинское образование и курсы первой помощи.

– Ха, как солидно.

Пока мы говорили, он нагнал меня и пошёл вровень. Идиот упрямый. Теперь старался идти быстрее, а я наоборот снизила темп, чтобы ему стало комфортнее. Вскоре лес поредел и мы снова оказались на берегу. Совсем распогодилось, на поверхности озёра отражалась круглая луна. В паре десятков метров от берега стоял домик. Странно высокий, почему - поняла подойдя ближе. Он стоял на сваях. Видимо и здесь вода разливается. Наверх вела грубо сколоченная лестница.

– Надеюсь здесь не обитает маньяк, – пробормотала я, разглядывая избушку на курьих ножках.

– Единственный в этом регионе маньяк ищет тебя на берегу.

Я фыркнула, проходя по лесенке наверх. Она привела на узкую, в полтора метра, терраску, на которой стоял стул. Романтично, однако. Можно сидеть здесь, попивая ром, любоваться закатом, отмахиваясь от комаров. Некстати я про них вспомнила - сразу зазудели все покусанные места, я поспешила к двери. Закрыта она была просто – на железный засов. И правда, вряд ли здесь воры водятся. Только комары да пиявки. Я откинула засов и вошла внутрь. Там было темно, вкусно пахло деревом, чуть пылью и рыбой. Максим хромал сзади. Он тут уже был, начал искать в темноте, вскоре зажёг свечу, освещая наше нехитрое убежище. Старая кровать, несколько разнокалиберных шкафчиков, деревянный стол. Буржуйка, угол вокруг неё облицован металлом. Максим закинул в неё дров, чиркнул спичкой. Я придвинулась ближе к теплу.

– Чаю? – Максим показал мне на закопченный чайник. – Только воды тут нет, придётся брать из озёра.

-  Ничего, процедим, вскипятим и норм.

За водой пришлось идти мне. Процеживали мы её через полотенце, висящее на протянутой через единственную комнату веревке. Искренне надеюсь, что оно было чистым. Но попить горячего хотелось так, что  забыла о брезгливости. Вскоре чайник грелся прямо на железной печке, плитки тут не было. Максим снял брюки и рассматривал ногу при свете свечи.

– Давай свою конечность.

Он протянул мне ногу с великим скепсисом на лице. Я села перед ним на пол. Ощупала. Слегка припухло - к утру нальется синяк. Вывих лодыжки, но не сильный. Я взялась по удобнее, чуть пошевелила стопой, находя нужное положение, и дернула. Максим заорал так, что стекла задрожали, удивительно, как меня не пнул?

– Лучше?

Он хмуро кивнул. Я разыскала аптечку, тут и она была, дала ему две таблетки анальгина и наложила аккуратную, в меру тугую, повязку.

– Жить будешь, - констатировала я, и чайник засвистел, словно подтверждая мои слова.

Стрекотал где-то в углу сверчок, тонко звенел запущенный по неосторожности комар. Если бы не груз произошедшего, не волнение за Даньку и усталость, я бы, пожалуй, наслаждалась своим пребыванием в этом домике. Можно было закрыть глаза и представить, как мы отдыхаем тут нашей 'семьёй'. Максим с Данькой рыбачат с лодки, я пытаюсь приготовить обед в неудобной печке и ворчу, что мне придётся чистить рыбу. Ворчу добродушно, во-первых, Макс почистит её сам, а во-вторых, уверена, что рыбы будет несколько печальных штук, сонно плавающих в ведерке. Мелочь Данька выпустит обратно в озеро, а остальное мы запечем вечером в костре. Костёр непременно будет чадить, рыба пропахнет дымом, но мы будем смеяться и есть её, словно ничего вкуснее в этой жизни не пробовали. Ночью я лягу на единственной кровати, а мои мужчины на полу в спальниках. Макс будет протягивать с пола руку, нырять под моё одеяло, а я сердито, сквозь смех: " тссс, ребёнок".

А потом, когда мы удостоверимся, что Данька спит, выйдем к озеру. Вода в моих мечтах непременно тёплая, в лёгкой ряби колышется жёлтая луна. Мы входим в нее, держась за руки, нас греет прикосновение и осознание того, что мы есть друг у друга. Наши тела скроет вода, там мы дадим волю волю страсти, не забывая, впрочем, оглядываться на избушку – не проснулся ли ребёнок?

Фантазия была такой реальной, что у меня засосало под ложечкой, во рту появился горький привкус. Именно такой, какой сопровождает все несбывшиеся мечты. Я потянулась к кружке с чаем, запить эту горечь, забыть. Кружки тоже были разномастные, как и все в этом домике, одна вообще без ручки. Ярлычки дешёвых чайных пакетов свисают уныло, зато сверху... парок. То, что доктор прописал. Мы сидим на полу, напротив друг друга, примостившись как можно ближе к горячей печке. Чай чуть отдаёт тиной, но я стараюсь не обращать на это внимания.

– Эврика, – говорит Макс.

Я недоуменно поднимаю взгляд. В полумраке комнаты глаза мужа кажутся темными, как глубокие провалы на лице. Но судя по голосу, в них плещется веселье. Не уместное, но не лишнее. Причину его радости понимаю совсем скоро. Он вытягивает из-под кровати простую дорожную сумку. Чиркает молнией, поднимается пыль. Я чихаю и накрываю свою кружку ладонью, пыль - не лучшая специя. А Максим с видом добытчика вынимает початый блок сигарет, упаковку с бубликами, несколько контейнеров с супами быстрого приготовления и бутылку виски. Я хмыкаю.

– Чуть не забыл про заначку, – пожимает плечами он. – Суп будешь?

– Нет, спасибо.

Меня всегда поражала его возможность не терять аппетит в любой ситуации. Я надкусываю каменный бублик, он заваривает себе суп. Поднимается специфический аромат, слишком сильный, чтобы быть натуральным. Я сижу и с улыбкой смотрю, как Макс сражается с длинной и кудрявой лапшой, которая тянется и тянется из тарелки, бесконечно. Чайник уже пуст, я ставлю его снова, то и дело щупая эмалированный бок – греется ли?

Подливаю себе доверху, дергаю за пакетик, выдавливая из него остатки чайной гущи. Максим занят тем же. Мы молчим, в нашем молчании миллионы не высказанных слов, сотни и тысячи не брошенных в лицо обвинений. Я думаю, прорвет ли нас, как плотину, всеми этими словами, или мы сдержимся и понесем их груз в завтрашний день? А потом дальше, один день за другим, может они растянутся в целую жизнь. Да, знать бы, что завтра будет, куда заглядывать  в будущее.

– Будешь? – спрашивает снова Максим.

Отвинчивает крышку от бутылки, подливает в свою кружку. Я медлю мгновение, а затем протягиваю и свою. Теперь от чая не пахнет тиной. От него пахнет виски. Делаю глоток. Тёплый, почти горячий напиток странного вкуса. И не чай, и не виски. Вынимаю из кружки пакетик, пью ещё. И понимаю, что эта гадость вполне ничего. Я словно изнутри согреваюсь, чувствую, как напряжение отпускает. По комнате плывет сигаретный дым, но мне уже все равно. Клин клином вышибают, мне кажется, что я уже ничего не боюсь. Только бы с Даней все было хорошо.

Алкоголь разливался теплом, приносил облегчение, которое было так необходимо мне этой ночью. Я вытолкала все мысли из головы просто усилием воли: если я этого не сделаю - крыша поедет. Отодвинула уже пустую кружку и легла на пол. Возле печки он был уже чуть тёплым. По сути, виски в моей чашке было с пару глотков, но напряжение последних часов, а так же то, что кроме каменного бублика в моём желудке ничего не было, сыграло свою роль. Я не опьянела, нет. Но мне было почти хорошо, в этой избушке на курьих ножках.

Зашелестел одеждой Максим, скрипнул пол. Я не глядя поняла, что тоже лег на полу. Мы лежали и молчали, у меня ныли все имеющиеся мышцы, глаза слипались.

– Ты чем занималась все эти годы?

– Хмм, весьма своевременный вопрос, – я заерзала, устраиваясь поудобнее, посмотрела наверх. У потолка клубился сигаретный дым, чуть подсвеченный огоньком свечи. – Сначала лечилась. Точнее, лечили, у самой желания никакого не было. Спать перестала. Мне тогда впервые дали рецепт на таблетки, стандартное снотворное мне не помогало. Я пила эти таблетки месяца два, наверное. Просто спала круглосуточно. Чуть не заработала атрофию мышц. Смысла в жизни не было вообще никакого. Тот, первый год, я просто бесцельно существовала.

– А потом?

– Потом, суп с котом, – я повернулась на бок, чтобы лучше его видеть. – Соседка у меня была. Очень старенькая, никому не нужная. Руку сломала и таскала в здоровой руке и авоську с продуктами, и поводок со старым шпицем. Я не выдержала. Раз донесла покупки. Потом стала заходить ставить уколы, помогать с уборкой. Не заметила, как втянулась. Старушка умерла через два месяца, во сне ушла. Но как чувствовала, перед смертью попросила меня заботиться о собаке своей. Зря только беспокоилась, он вслед за хозяйкой ушёл через три дня.

Я замолчала, вспоминая. Та, очередная смерть, принесла мне грусть, но провожать чужого человека совсем не то же самое, что собственного ребёнка. Макс сел, снова закурил, я продолжила:

– У меня тогда уже был липовый паспорт. Да и квартира была съемной, денег мне Игорь дал, я даже не считала сколько, не интересно было. Обратилась в ту же контору, получила диплом, курсы окончила, чтобы освежить знания. Устроилась социальным работником, но меня оттуда быстро переманили. И пошли у меня чередой бабушки и дедушки. Все умирали, но к этому я уже привыкла и воспринимала почти спокойно. А потом твоё фото увидела. С невестой. И решила ехать ломать тебе жизнь. А ты как? Ты почему за мной не вернулся?

Максим посмотрел бутылку на свет. Неудовлетворенно покачал головой, видимо ополовинили её в уже первый приезд. Налил нам обоим по полчашки, себе чуть больше. Готовится, видимо, морально к ответу. Ничего, а кому сейчас легко?

– Я вернулся, – сказал он. – Через неделю.

Я засмеялась, и смеялась так, что горло пересохло и запершило. Потянулась к кружке, сделала глоток, совсем забыв, что там виски. Поперхнулась, закашлялась, Макс похлопал меня по спине.

– Мне тогда Илья чуть кишки не выпустил. В больницу нельзя, я в кустах валяюсь, думал сдохну. Лежал, в небо смотрел и думал, чего он меня добивать не идёт, я же видел, что только ранил его, он был куда здоровее меня. А этот гад ждал. Я позвонил охраннику Даньки, тот меня забрал, сам живот мне заштопал. Странно, но я не сдох даже после этого. Через неделю понял, на каком свете нахожусь и вернулся. А тебя не было, да и не могло быть уже, разве стала бы ты ждать неделю...

– А Илья?

– Этот урод меня выследил. Специально выпустил, убивать не стал. Даньку выкрал. Господи, как я боялся, а он условия мне диктовал. Я все вспоминал, какой ты после подвала была. И примерял… на Даньку. Чуть с ума не сошёл, целых три дня не знал, что с моим ребёнком.

Гнев захлестнул меня так неожиданно, словно сжатая пружина с треском и звоном распрямилась. Я придвинулась к нему ближе, кружку свою опрокинула, остро запахло алкоголем.

– Три дня? – шепотом спросила я. – Три? Я почти четыре года считала, что он погиб!

Оказывается, я была полна сюрпризов. И до этого гнев просто тлел. А вот сейчас сдетонировал. Максим понял и чуть отодвинулся назад, но от меня не сбежать. И уж точно не в этой избушке. Мне казалось, что время тянется медленно, словно в кто-то пультом балуется и я то и дело замираю в стоп-кадре. Вот я на четвереньках к Максиму ползу. Была бы кошкой - шерсть бы дыбом встала и когти бы выпустила. Но я справлюсь и без когтей. Я отталкиваюсь и лечу на него. Мы сталкиваемся: в моих ушах грохот, слова два айсберга сошлись.

Я тянусь к его лицу. Когтей у меня нет, да. Но я чувствую, как ногти впиваются в его кожу. Мне этого мало, я хочу его убить. Хочу, чтобы ему было больно. За каждый тот день в подвале, за каждый из последующих дней. Я успеваю нанести ему звонкую пощечину, прежде чем он перехватывает мою руку. Зря Максим ходит со стильной стрижкой. Ему бы под ноль. Хотя мне в радость. Моя вторая, свободная, рука собирает его волосы в пригоршню и резко тянет на себя. Не знаю,  Максим ли это кричит или в моих ушах звенит от напряжения. Мне все равно насколько вульгарно то, что я сейчас делаю. Я просто хочу причинить боль - всеми доступными мне методами.

Теперь он удерживает меня пригвоздив к полу, распяв, держа мои руки над головой. Кричит что-то, я не слышу что: в моих ушах набатом бьётся кровь, слышу только своё хриплое дыхание. Решаю, что сейчас самое время сделать то, что сначала из-за того, что Макс сидел, не смогла. Сейчас идеально - я лежу под ним. Резко поднимаю ногу и бью его по яйцам. Он угадывает мой маневр, смягчает удар, но все же ему достается: он глухо стонет, падает на меня сверху, фиксируя полностью и руки, и ноги. Это ему так кажется. А у меня плечо его прямо перед глазами. И я снова поступаю донельзя вульгарно – кусаю.

Кровь Максима на вкус такая же, как и у Сашки. У несбывшихся надежд вкус горечи, а у предательства и подлости такой вот, соленый, отдающий металлом, невыплаканными слезами. Максим отодвигается от меня. Теперь я не могу пошевелить и пальцем. Он сидит на моих ногах, чуть склонившись, удерживая мои руки.

Наши лица почти напротив. Темно, свечка перевернулась и погасла, только лёгкие, рыжие отблески из под не плотно закрытой печки. Я не вижу выражения его глаз. В бешенстве он? Ударит меня? Закурит и погасит об меня сигарету? Мы тяжело дышим, не в силах восстановить дыхание и молчим...

Он поступил иначе. Так, как я не ожидала. Наклонился, резко, словно тоже хотел меня укусить, и поцеловал. Попробовал своей крови на вкус, мои губы все ещё были в ней. Я не хотела его целовать, я хотела его убить. Когда он отпустил мои руки, я была просто уверена, что пущу их в ход. И я пустила. Запрокинула их ему на спину. Максим был без футболки, кожа разгорячена сражением. Я поняла, что сдаюсь, застонала от бессилия и в последнем порыве провела ногтями по спине. Он тоже то ли зарычал, то ли застонал. Лихорадочно пытался расстегнуть мою многострадальную тунику, потом просто разорвал - все оставшиеся пуговицы прокатились по полу.

Я гладила его спину, мокрую от пота и крови, и понимала, что он выбрал единственно верный метод меня остановить. Иначе я бы не успокоилась, пока не уничтожила бы нас обоих, ну, или как вариант, пока он не сдал бы меня в психушку. А смирительные рубашки - они всех успокаивают.

Мы все так же молчали. Только треск дров в печке, стрекот сверчка, наше дыхание. Комар затих – крови ему сегодня было достаточно. Я лихорадочно пыталась расстегнуть брюки Максима и сердилась, что он вообще их надел: что я, в трусах его не видела? Мои трусы уже валялись где-то в стороне. Под спиной – холодный деревянный пол. Сверху горячее тело Максима. Идеально.

Я хотела сказать ему, что я его ненавижу. Но не хватало сил, не хватало времени, не хватало губ. Мой рот был занят то поцелуями, глубокими, резкими, грубыми, то тем, что я целую его плечи, словно зализывая нанесенные мной же раны. Он, наконец, избавляется от брюк. Я обхватываю его всем телом, так сильно, что мы буквально врастаем друг в друга. Мне все равно, насколько банальна наша поза, я просто хочу чувствовать его всего. Чтобы убедиться в том, что я жива. В том, что секс может приносить удовольствие.

Когда я лежу под ним, то можно представить, что всех тех мужчин, что пользовались моим телом, нет. Мне горько и сладко разом. И солено от крови, которую мы щедро размазываем друг по другу.  Я настолько возбуждена, что стону не в силах сдержаться, едва чувствуя его прикосновение к своей промежности. А когда он толкается внутрь, первый, самый сладкий спазм, скручивает нутро сразу же. А дальше  - дикая, бешеная скачка. Подаваться ему вперёд, навстречу всем телом, чтобы глубже, сильнее, синхроннее. Кричать, понимая, что голос все же сорву. И как это прекрасно -  кричать от удовольствия, а не от боли. И что мне так хорошо, что кажется, словно если это не прекратится, то я умру уже в следующую секунду. Но останавливаться не хочется, хочется ещё больше…

Мир меркнет, наши неясные в темноте тени сливаются, как и мы, я снова кричу. Слышу стон Максима, он падает на меня. Я пытаюсь восстановить дыхание. На какое-то мгновение думаю, что его нужно оттолкнуть, но забиваю на эту идею. Просто обнимаю, наслаждаясь его тяжестью. Даже не думаю, что эта ночь закончится и все снова станет паршиво. Точнее, стараюсь не думать. Главное - сейчас хорошо. А до рассвета ещё пара часов.

– Я не хотел, чтобы так вышло, – глухо говорит Максим. – Все так запуталось. Ты сначала натравила на меня Илью. Потом меня на него. Потом помешалась на идее, что Даньку надо увозить и на нас всех натравила своего папашу. А твой папа - это сила. Да, я понял, насколько ты права. В тот день, когда все это случилось… Даню должны были увезти. Я все решил. Ты была у отца и просто не брала трубку. Арина согласилась мне подыграть. Я знал, что за нами следили. Даньку вывозили окольными путями, чуть ли не в багажнике. А Арина вынесла из дома куклу. Ту самую, дурацкую, что страшно на ребёнка похожа, нам её Петровы подарили, помнишь? А дальше все пошло так, как пошло… если бы ты подъехала хоть на пару минут раньше, ты бы тоже погибла.

– Я жалела об этом. Ты не представляешь, каково это…

Макс оторвался от меня. Нашёл и зажег свечу. Разлил по чашкам остатки виски, выпил, закурил. Я лежала и думала, как все просто... и как сложно одновременно.

– Потом я обманул Илью. И убил, нисколько не жалея. Если бы он хоть пальцем тронул Даньку, я бы убивал его медленно, просто отрезая кусочки по очереди. Но Данька был цел, просто напуган. Я увез его, спрятал. Вернулся в город. Я был ранен, хренова дырка на животе гноилась и никак не хотела заживать нормально. Твой отец погиб. Я пошёл к Игорю, больше тебе идти было некуда. Он сказал, что ты уехала за границу. Что видеть меня не хочешь. Я пытался доказать, что Данька жив – он не хотел меня слушать. Я его понимаю. Он просто хотел оградить меня от тебя. Лгал мне. А я… был разбит. Уничтожен. Я находился в розыске, все, что я создавал годами, просто рассыпалось. Если бы я не готовился к сражению с Ильей заранее и не выводил деньги, мне пришлось бы уезжать налегке. Теперь-то у меня всегда есть… экстренный чемоданчик. Я вернулся в Москву через год. Мой бизнес поделили чужие люди, а твой брат просто взял и свалил в Австралию. Страусов выращивать или кенгуру, что там водится. И я решил, что так проще. Лучше. Просто начать жизнь заново. Не повторяя старых ошибок.

Его новая жизнь аукнулась мне десятками мучительных месяцев.

– Ты свою новую жизнь видел? – хмыкнула я. – У тебя снова гнилой партнёр, а твоя Ленка как с меня списана. Не нынешней уж, той. Мне даже кеды её в пору.

– А ты что бы сделала?

– Я бы дом престарелых открыла. Знаешь сколько у нас никому не нужных стариков?

Макс засмеялся, а я обиделась и отвернулась. Моё измученное тело требовало отдыха, мысли ворочались с трудом, глаза закрывались. Так я и уснула, на полу, нагишом. Сквозь сон я чувствовала, как Макс поднял меня на руки, положил на постель, укрыл колючим, пахнущим пылью, одеялом. Его горячее тело рядом со мной. А потом я просто выключилась.