Глава 22

Я еще несколько мгновений заглядывал в глаза Седому. Потом, не сказав ни слова, принялся выбираться наружу.

Старший лейтенант отошел от танка, давая мне место.

Когда я спрыгнул на землю, Седой спросил у стоявших рядом Лобова с Назаровым:

— Назаров, Лобов, — повернулся он к ним, — заправку закончили?

— Так точно, товарищ старший лейтенант, баки под завязку набили, — поспешно отозвался радист, выдыхая облачко теплого пара на морозе.

— А водяной отстой из баков перед заливкой слили? — Седой резко прищурился, и его глаза недобро сузились.

В капонире повисла тяжелая, неловкая тишина.

Назаров переглянулся с ефрейтором Лобовым, и оба парня заметно замялись, переступая с ноги на ногу. Лобов даже судорожно поправил свою ушанку, пряча глаза.

— Так мы… товарищ старший лейтенант… — Назаров растерянно поправил шлемофон. — Мы ж не так давно баки чистили, еще перед прошлым маршем… Думали, пронесет. Да и солярка в бочках вроде чистая шла…

— Пронесет, значит… — Седой похолодел голосом так, что казалось, оба танкиста аж попятятся от страха. — А что, если не пронесет? А? Назаров? Что, если на марше дизель хапнет этой ледяной каши, форсунки забьются — и встанет тринадцатая машина посреди чистого поля мишенью для немецких пушек? А?

— В-виноват, — пробурчал Назаров.

— Виноват, товарищ старший лейтенант, — хрипловато добавил Лобов.

— Разрешите устранить? — спросил радист и вытянулся по струнке.

Лобов же, даже не спрашивая разрешения, уже пошел к машине и взял с надгусеничной полки ключ.

— Отставить, — бросил старший лейтенант, едва заряжающий поднял инструмент с брони.

Оба танкиста — и Лобов, и Назаров — замерли без движения.

Командир танка обернулся ко мне. В его взгляде проступило злое, мстительное удовлетворение.

— Слыхал, Бронин? Машина к маршу подготовлена плохо, — он зыркнул на Назарова и Лобова. — На дне баков ледяная жижа стоит. Прямо у топливоприемников. Боевой приказ тебе.

Он приподнял подбородок и глянул на меня свысока. Я даже не пошевелился под его холодным взглядом.

— Марш под танк, — продолжал Седой. — На днище лючки вскрывай, сливай всю ледяную воду и отстой до чистой солярки. Голыми руками, через ветошь, чтоб ни одной капли в системе не осталось. Сделаешь — пойдешь спать в землянку. Не справишься, упустишь воду в ТНВД — я Полуянову лично рапорт отдам, что по твоей вине машина к бою не готова.

Я молчал, глядя на него.

— Вопросы есть? — хрипловато спросил он.

Я злобновато хмыкнул. Что, командир? Надеешься, что не справлюсь? Надеешься, что вылезу из-под машины никакой, чтоб у тебя повод был меня кем-нибудь другим заменить? А что у Седого есть мне замена, на которую он сам рассчитывал, я почти не сомневался.

Ну что ж. Раз хочешь поиграться в эти игрушечки. То давай поиграемся.

— Вопросов не имею, — ответил я. — Есть, слить воду и подготовить машину к бою.

— Ну и славно, — бросил Седой. Потом обернулся к остальным танкистам. — А вы двое, слушайте вот какую мою команду: один — марш в блиндаж, спать. Второй в танке дежурит и держит машину теплой перед маршем. Меняетесь через тридцать минут. Выполнять.

Лобов и Назаров ошарашенно переглянулись.

Сливать воду со дна уже заправленных баков, да еще на лютом морозе, когда ключи примерзают к коже, а металл обжигает руки хуже огня — это был каторжный, по-настоящему тяжелый труд.

Да еще такой, который мне придется выполнять по их вине.

Конечно, я и не думал о том, чтобы обижаться на танкистов. В этом просто не было смысла. Если б даже они проверили баки, я уверен, что Седой нашел бы мне другое занятие. Да к тому же таким своим ходом он надеялся посеять у меня в душе неприязнь к остальному экипажу. Чтоб я сам на другую машину стал проситься.

Да только со мной такое не пройдет. Приказ комбата есть приказ. И если Седой хочет норовами помериться, уж это я с радостью.

Без единого слова я расстегнул латунную бляху ремня, снял свой новый, теплый верблюжий ватник и остался в гимнастерке, ватных штанах и трикотажном теплом нательном белье на тридцатиградусном подмосковном морозе.

Кожа мгновенно покрылась гусиной кожей от ледяного укуса ветра, но я даже не вздрогнул.

Тяжелая верхняя одежда не должна была впитывать мазут, стеснять движений и мешать протискиваться в узкие технологические лючки машины.

Я хладнокровно повернулся к Седому спиной, взял ключ и полез под ледяное стальное брюхо тридцатьчетверки.

В этом узком пространстве я с трудом подстелил себе ватник на промерзшие еловые ветки и наст, улегся сверху, чувствуя, как над самым моим носом нависает мертвая, многотонная плита нижнего бронелиста.

Металл дышал могильной стужей. Стоило случайно коснуться брони обнаженной кожей, как ее тут же обжигало, словно каленым железом.

В кромешной лесной темноте под танком невозможно было разглядеть даже собственную ладонь.

Я на ощупь отыскал круглую заглушку левого технологического лючка на днище.

От ледяного мазута и застывшей грязи болты закисли намертво. Я перехватил торцевой ключ заиндевевшими пальцами, уперся ногами в мерзлый грунт капонира и попытался сорвать резьбу.

Ключ сорвался, со звоном ударив меня по суставам. Пальцы мгновенно потеряли чувствительность, превратившись в негнущиеся деревянные колышки.

В этот момент над головой, внутри танка, утробно и тяжело заворчал дизель В-2К — это Назаров заступил на свой черед марш-прогрева.

Лобов и Седой ушли.

Спустя минут пятнадцать работы я услышал, как мотор заглох, а лобовой люк мехвода со скрежетом откинулся вперед, и радист выбрался наружу. А потом под танк пробился тусклый, мертвенно-синий луч его фонаря.

Иван Назаров, пристроив жестяную коробочку фонарика на пуговицу своего комбинезона, светил мне прямо на руки, помогая ориентироваться в этом узком стальном гробу под днищем.

— Ты там чё делаешь? Не видно ж ни хрена! — удивился Назаров.

— Лезай в машину, — невозмутимо ответил я, почти вслепую нащупывая очередную гайку лючка, — погрейся, пока время есть.

— Да чего ты там в темноте сделаешь-то, а? — спросил он.

— В лицо не свети. Слепишь.

Назаров заморочился, заглядывая под танк. Свет фонарика сдвинулся сильнее. Теперь светил он не на локти и лицо, а более или менее на руки.

— Может, помочь? Или ты будешь гайки по памяти крутить? — разулыбался он.

Я не ответил. Ловко нащупал и накинул ключ на новую гайку, до которой свет не доставал. Напрягся и стал срывать ее.

Улыбка быстро сошла с лица радиста, когда он увидел, с какой ловкостью, почти в темноте, я работаю с ключом.

Столько лет эти гайки крутить… Тут меня разбуди, полусонный справлюсь.

Радист еще некоторое время за мной наблюдал, но вскоре не выдержал.

— Да ну его к чёрту! — плюнул Назаров, тоже протискиваясь под танк. — Это что ж получается? Ты будешь тут задницу морозить перед боем, а мы в блиндаже спать? Не дело! Давай хоть чем помогу!

— Справлюсь, — сказал я, осиливая очередной болт. — Все нормально, Ваня. Иди отдыхай. Сон на войне — тоже служба.

— Да ну, ты чё? — удивился он. — Разве так можно? Давай хоть чем-то помогу!

Я вздохнул, обратил к нему свое лицо. Назаров, полувлезший под танк, уставился на меня полным удивления и какой-то совестливой досады взглядом.

Я вздохнул. Мда. Не сиделось советскому человеку на месте, когда другие рядом работают.

— Значит, — я хмыкнул, — не уйдешь?

— Не уйду!

— И Седого не боишься?

— Ну… — Он замялся. — Нет. Не боюсь.

— Ладно, — я улыбнулся. — Хочешь помочь — откручивай пробки сверху. И фонарь оставь. Тут болт намертво прикипел, хрен провернешь.

— Ага! — радостно разулыбался радист, снимая фонарик с пуговицы и пристраивая его поровнее к катку, — щас будет сделано!

Назаров исчез. Наверху послышалось копошение и звон инструментов. Спустя еще немного времени — глухой стук — это радист принялся отбивать болты бака ото льда.

Когда он наконец открутил горловины баков, в систему наконец получил доступ воздух.

Но пробка на днище все равно не поддавалась. Я прекрасно понимал, что сил в моем новом, совсем еще молодом теле просто не хватало, чтобы сорвать каленый советский болт, схваченный сорокаградусным морозом.

Я уже думал, как в таких условиях приспособить рычаг подлиннее, чтобы наконец сорвать болт, как вдруг тяжелый лапник у края капонира хрустнул, и на дно ямы полез еще один человек.

Под днище танка заглянуло широкое, угрюмое лицо заряжающего.

Ефрейтор Трофим Лобов вообще-то должен был спать в теплом блиндаже, но уйти почему-то не смог.

— Чего? — глянул я на него, повернув голову. — Шлемофон не отдам. У самого уши мерзнут.

Он нахмурился.

— Да не нужен мне твой шлемофон.

— Неужели? — я хмыкнул. — Я уж думал, ты решил и меня потрясти.

Он недовольно заматюгался себе под нос, но тихо, надеясь, видимо, что я не услышу.

— Я тут не для того пришел, чтоб тебя трясти…

— А я думал, — иронически заметил я, — хочешь еще разок удачу попытать.

— Вредный ты, как заноза, — бросил он хрипло и как-то обидчиво. — Я вообще-то…

Он замялся, как бы не решаясь заговорить дальше.

— О! Трофим! А ты чего не спишь⁈ — заметил его наконец Ваня-радист. Голос его донесся откуда-то с брони. — Седой же приказал…

— Знаю, что он приказал, — промычал Лобов, подняв голову к радисту. Потом заряжающий снова посмотрел под танк, на меня, и добавил: — Помощь нужна?

— Не… — осматривая ключ, сказал я.

Лобов нахмурился.

— Эт еще почему? Сам будешь тут, под ледяной броней корячиться?

— От шкурников помощь не принимаем, — с ухмылкой бросил я, даже не глядя на Лобова.

Лобов аж остолбенел от удивления. Расширил свои небольшие глаза.

— Чё уставился? — беззлобно глянул на него я. — Иди, уши лечи.

Лобов обиженно поджал губы. Опустил взгляд и принялся подниматься.

Мда… Понимал я прекрасно, что Лобов — неплохой человек. Просто больно уж простой. Прямолинейный. И мысли у него простые. Голодный — поешь. Нет еды — укради. А коль уши мерзнут — раздобудь что-нибудь, чтоб их согреть.

И уже не важно, каким образом ты свои потребности утолишь.

Но пропащим этот образ мысли Лобова не делал. Просто нужно было ему правильное направление.

— Ладно, — бросил я.

Лобов, уже поднявшийся на колени, застыл. Снова заглянул под броню.

— Хочешь помочь? — спросил я.

— Мгм…

— Лезай сюда. Есть для тебя работенка.

Лобов протиснулся под танк и лег спиной рядом со мной, обдав меня запахом табака. Лобов хмуро, воровато посмотрел на меня своим злым глазом, поджал губы и глухо пробасил:

— Что делать?

— На, ключ. Срывай болт, — протянул я ему ключ, но как только заряжающий потянулся за ним, я его спрятал.

Лобов уставился на меня удивленными глазами.

— Ты чего?

— Будешь еще молодняк трясти? Пожитки у них отбирать?

— Чего? — нахмурился он.

— Будешь или нет?

Лобов засопел.

— Да что ему, тому обознику, сделается? — попытался оправдаться Трофим. — Он в тепле, рядом с кашей горячей сидит. Ему в танке не гореть!

— Он провиант и снаряжение к нам доставлять помогает, — покачал я головой. — Без таких щуплых обозников тебе уже через неделю нечем будет пушку заряжать. Понял?

Лобов угрюмо отвернулся.

— Будешь или нет? — повторил я.

— Ну… Не буду.

— Чего?

— Не буду! — громче пробурчал он и снова повернулся ко мне.

Я хмыкнул.

— Не слышу.

Он нахмурился. Раздул ноздри и засопел.

— Шучу, — рассмеялся я, — не ссы, колода. Нормально все будет.

С этими словами я протянул ему ключ. Указал на болт.

Лобов перехватил торцевой ключ своими огромными, как молоты, руками, уперся широкой спиной в обледенелый каток и со страшным, утробным рыком навалился на рычаг всем своим весом.

Сталь сопротивлялась секунду, а затем в тишине под танком раздался сочный, каленый щелчок — прикипевший болт сорвался с резьбы.

— Пошла, родимая… — разулыбался я, утирая нос рукавом. А потом прокричал из-под танка: — Э! Ваня! Давай ведро, сейчас хлынет!

* * *

Время близилось к трем часам ночи, когда Семён Афанасьевич Громов снова спустился в капонир.

Он шел медленно, явно рассчитывая увидеть измученного, окоченевшего от холода Бронина, который со слезами взмолится о пощаде.

Седой заглянул под танк и застыл на месте, так и не донеся папиросу до рта.

Его выцветшие глаза удивленно округлились в темноте. Вместо одинокого полумертвого найденыша под днищем плечом к плечу в грязи и мазуте лежали Бронин и ефрейтор Лобов, а со стороны кормы им светил Назаров. Работа была полностью завершена, и парни уже докручивали последние болты лючка.

Бронин ловко руководил обоими:

— Свет сюда. Левее. Так держать. Давай, Трофим, я наживил, докручивай.

— Ага…

— Ведро вылил?

— Ага…

— Хорошо, чтоб не мешалось.

Старший лейтенант поймал себя на мысли, что танкисты так увлечены делом, что даже не заметили его приближения.

Это обстоятельство заставило Седого против воли улыбнуться. Лишь на миг, на единственный миг уголки его губ приподнялись, но потом командир танка снова нахмурился. Придал своему лицу привычное, каменное выражение.

— Так-так… — тихо протянул Седой.

Назаров и Лобов аж вздрогнули от его голоса. Лобов даже лбом о броню ударился, но, правда, не ойкнул. Потом торопливо полез из-под танка. Назаров тоже поднялся, оставив снизу фонарик.

Седой выпрямился. Оба танкиста застыли по стойке «смирно» рядом с машиной.

Старший лейтенант не сказал им ни слова. Лишь снова опустился на колени и заглянул под танк.

Бронин остался под машиной и дотягивал последний болт так, будто командира рядом и не было.

Седой почувствовал, что колеблется.

Он уже готов был к тому, чтобы разнести парня, который, продрогнув до костей, будет бессильно корячиться под танком. Но ни в движениях, ни в действиях Бронина не наблюдалось ни капли усталости.

Семен взял себя в руки и командным тоном спросил:

— Бронин, докладывай!

— Подождите. Два витка докручу.

Седой глянул на остальной экипаж. Лобов с Назаровым притихли. Потом переглянулись.

— Баки чистые, товарищ старший лейтенант, — раздался глухой голос Бронина из-под танка.

Седой снова нагнулся. Глянул на него. Тут же поймал его светлые, но странно серьезные, даже холодные глаза. Глаза, которые не подходили парню едва восемнадцати лет отроду.

Седой почувствовал, что ему почему-то хочется отвести взгляд. Но он себя пересилил.

— Машина готова к маршу, — закончил Бронин.

— Много было льда? — помедлив, спросил Семен.

— Нет. Немного, — сказал парень, вернув руки к лючку.

— Ну хорошо, — не сразу ответил Седой. — Давай. Вылезай.

Бронин не ответил. Даже не отвлекся от работы.

— Бронин?

— Подождите, — возразил Бронин. — Дотянуть надо.

Седой встал. Снова глянул на остальной экипаж.

Оба парня были готовы к тому, что Седой сейчас устроит им дикий, уставный разнос за нарушение его прямого приказа и помощь прикомандированному.

Но командир танка долго, тяжело молчал. Потом услышал, как Бронин выбирается из-под машины. Тогда Громов дождался, пока он встанет в один ряд с остальными.

Наконец все трое застыли перед ним.

— Я приказывал, — глухо проговорил Громов, — остальным поочередно отдыхать. Почему нарушили приказ?

Лобов было открыл рот, но первым заговорил Бронин.

— Товарищ старший лейтенант, разрешите обратиться.

Седой нахмурился и молча кивнул.

— Виноват, товарищ старший лейтенант. Ефрейтор Лобов и старший сержант Назаров выполняли ваш приказ. Я сам попросил их о помощи, и отказать они не смогли, — отчеканил Бронин, и голос его не дрогнул ни на одном слове.

Седой заметил, как радист и заряжающий аж остолбенели от удивления. Как оба они, не поворачивая головы, принялись коситься на мехвода.

«Врет, хитрый чёрт, — подумалось Седому, — врёт и не краснеет. И прекрасно понимает, что я ему не верю».

— Потому это я сподвиг экипаж на нарушение приказа, — продолжал Бронин спокойным, рассудительным голосом. — Готов понести наказание.

Седой поджал губы. А потом вдруг почувствовал… Почувствовал, как что-то странное шевельнулось у него в груди. Смутные, далекие воспоминания о начале службы, о том, как он служил еще в самом первом своем экипаже, наполнили его разум.

Он подумал о том, что тоже так трудился когда-то в окружении товарищей. Тоже прикрывал их от вышестоящих. А они — его. Подумал о том… что когда-то и он тоже не чувствовал себя одиноким. И тоже умел сплачивать вокруг себя людей. Умел ровно так же, как этот странный молодой красноармеец.

Хотя в те времена Седой был уже гораздо старше Бронина, и его учили тому, как вести за собой людей.

А Бронин же… Бронин сделал это как-то подсознательно. Или нет?

В этот момент Седой не смог этого уяснить.

Он выдохнул и сказал:

— Отставить наказание. Баки чистые. Всем троим — немедленно марш в землянку. Отдыхать и спать до самого выезда. Бронин… ватник надень, смотреть тошно. Мне на марше живой мехвод нужен, а не сосулька за рычагами. А теперь — напра-во. Марш отсюда.

* * *

Дизель В-2 за перегородкой трансмиссии работал ровно, наполняя тесный, пропитанный запахом солярки объем машины плотным, утробным гулом.

Я сидел на жестком сиденье, взявшись за холодные, мелко вибрирующие ломины рычагов. Танковая колонна батальона майора Полуянова двигалась в глубокой подмосковной ночи, пробивая гусеницами свежий, наметенный вчерашней метелью наст.

В узкие щели смотровых триплексов не было видно почти ничего, кроме блеклого луча синего маскировочного света от фонарей впереди идущей тридцатьчетверки взводного.

Вокруг стояла звенящая, давящая темнота.

Мы шли в режиме строгой радиомаскировки, и в наушниках моего шлемофона стоял лишь глухой статический треск.

Нервы у экипажа были натянуты до предела. Я прекрасно это чувствовал, хотя сам сохранял спокойствие — до рассвета оставалось всего ничего, а впереди нас ждал пристрелянный немецкий рубеж.

Внезапно у впереди идущего танка загорелся и качнулся тормозной сигнал. Машина взводного, надсадно хрипнув тормозами, замерла прямо на неширокой лесной дороге.

Я мгновенно выжал главный фрикцион, коротко ударил по педалям и поставил кулису коробки передач на нейтраль. «Тринадцатая» глухо заворчала на малых оборотах, слегка накренившись на левый борт.

— Чего там опять? — раздался в ларингофонах хриплый, прокуренный голос ефрейтора Лобова. — Пехота, что ль, дорогу перегородила? Или опять у Савельева кто-то заглох?

Сверху из башни послышался резкий металлический щелчок — Седой откинул броневую крышку и высунулся по пояс наружу, принимая лицом колючий ледяной ветер. Потом он принялся карабкаться наружу.

— Оставаться на местах, — коротко, с хрипотцой в голосе приказал Громов, застегивая полушубок. — Назаров, к пулемету. Лобов, приготовиться. Непонятно, что там в голове колонны случилось. Пойду посмотрю.

Седой бесшумно, как тень, исчез в темноте просеки, захлопнув за собой башенный чемодан.

Внутри замершего танка сразу воцарилась душная радиотишина, нарушаемая только ровным дыханием дизеля.

Бортовое тепло-желтое освещение отбрасывало зловещие тени на наши лица.

Назаров прильнул к прикладу курсового ДТ, жадно всматриваясь в узкий прицел, а Лобов нервно застыл на своей кулисе заряжающего, прильнув к боковому перескопу башни.

Напряжение росло с каждой минутой.

— Вить, как думаешь, мины? — не выдержал Назаров, повернув ко мне обветренное, чумазое лицо. — Немцы могли за ночь дорогу прощупать и летучий дозор выставить.

— Вряд ли, — односложно ответил я, не снимая рук с рычагов. — Пехота бы шуметь начала. Тихо вокруг.

— Да небось мост через речку, — глухо вставил Лобов, нервно поправляя края шлемофона на обмороженных ушах. — Все уж давно говорят — слабый. КВ по нему с трудом перебираются. А навести покрепче наши не успевают.

— Да вроде нет, — сказал Назаров, отпрянув от наглазника прицела. — До моста, по-моему, еще ехать и ехать. Вить, а мотор как? Не греется? А то было дело.

— Нормально, — буркнул я, косясь на тусклые стрелки температурных датчиков. — Температуру держит.

Мы просидели в этой звенящей неизвестности еще минут десять.

Экипаж гадал, перебирая все фронтовые напасти от шального немецкого дозора до поломки трансмиссии у командирского танка, но я помалкивал. Даже и не думал строить лишних предположений.

Вдруг по тяжелой броне лобового люка механика-водителя резко, требовательно постучали — трижды, короткими звонкими ударами.

Я рванул запорный замок, и тяжелая броневая крышка с глухим скрипом откинулась вперед, впустив в тесноту отделения густой ледяной воздух.

В проеме люка, подсвеченный бледным сиянием подмосковного снега, стоял старший лейтенант Громов. Его бесцветные глаза смотрели на меня в упор, остро и собранно.

— Бронин, глуши дизель, — сухо, без уставных экивоков скомандовал Седой. — Бери сумку с инструментом, фонарь и давай за мной. Нужна твоя помощь.