Глава 21

Иван Назаров хмуро глянул сначала на меня, потом снова на Трофима. Ничего не сказал.

— Ну здорова, пацан, — проговорил ефрейтор негромко, — ты тут что? Заблудился, что ли?

Я медленно скрестил руки на груди и повернулся к ефрейтору всем телом.

Сумерки вокруг нас сгустились окончательно, превратив лесную поляну в сплошной сизый кокон темноты.

Лицо ефрейтора Трофима Лобова сейчас казалось смутным, темным пятном, но я отчетливо видел, как хищно и злобно сузились его небольшие глаза. Папироска, зажатая в углу его прикушенной губы, мелко, нервно подергивалась.

— Ну ладно уж. Давай, хвастайся, — проигнорировал я его вопрос.

— Че? — набычился Трофим.

Назаров молчал, видимо, решительно не понимая, что вообще происходит.

— Кого-нибудь еще прихватил, что-нибудь теплое отобрать? — ответил я невозмутимо.

Тут нахмурился и Назаров. Зыркнул на него.

— Трофим, ты че? Опять за свое?

Ефрейтор сначала было растерялся. Но потом мрачно выдал:

— Ты меньше слушай этого найденыша.

— Да? — я хмыкнул. — Экипаж, считай фронтовая семья. А своим врать нехорошо.

Лобов вдруг сделал короткий шаг вперед. При этом он как-то странно, неестественно дернул головой, слегка поворачиваясь ко мне правой стороной лица. Едва заметный, но вполне четкий маркер для знающего человека — парень явно плохо слышал на левое ухо, видать, застудил или оглох после близкого разрыва снаряда. Но молодой наглости в нем от этого меньше не стало.

— Ты чё у моей машины трёшься, найденыш?.. — процедил он сквозь зубы с глухой, затаенной яростью, продвигаясь еще ближе. — Ходишь тут, вынюхиваешь… Мало я тебе у летучки сказал?

— А ты, ефрейтор, никак со слухом маешься? — ответил я самым ледяным тоном, на который только был способен, даже не думая двинуться с места. — Или у тебя от грохота пушки уже ум за разум заехал.

Он нахмурился. Но ничего не сказал, буравя меня взглядом.

— Э-э… — бросил Назаров, стоя между нами, но не преграждая нам путь, — мужики. Вы давайте… прекращайте.

— Рука как? — уже громче сказал я. — Побаливает? Или отпустило?

Лобов аж задохнулся от такой наглости, его бычья рожа в темноте моментально налилась тяжелой, багровой кровью. Он явно привык, что молодые призывники и хозобслуга бледнеют от одного его взгляда, а тут какой-то «найденыш» сам разговаривал с ним так, словно он его и не боится вовсе.

— Напрашиваешься? Шею тебе намылить? — шагнул он ближе, и вот тут Назаров заслонил его плечом.

— Хватит, Трофим. Не играй комедию, — уже серьезнее и решительнее сказал Ваня.

— Да он у меня щас из капонира вылетит как камень с рогатки, — пробасил заряжающий.

— Ты пойди лучше спиртом руку помажь. А то завтра снаряд не поднимешь, — ответил я невозмутимо, и как бы даже без всякой издевки в голосе.

Тут он не выдержал.

Лобов рванулся вперед, но тут же уперся в крепкое плечо Назарова.

— Ты мне тут поуказывай еще, щегол! — завыл заряжающий. — Да я тебя прямо сейчас в этот сугроб закатаю, и никакой комбат тебя не найдет!

Радист Иван Назаров мертвой хваткой вцепился ефрейтору в плечи, утягивая его назад, к стене капонира.

— Трофим, стой! Отставить, дурак! — закричал Ваня, надрывая голос от волнения. — Свои же! Комбат его прислал! Мехводом поставил! Кончай буянить, завтра в бой!

Заряжающий упрямо сопел, пытаясь вырваться из рук радиста всей своей массой. Он сжал кулаки и упорно, как бы не замечая Ваню, рвался ко мне.

Атмосфера накалилась до предела, казалось, воздух только не звенел от Трофимовой злости.

А я просто стоял, где стоял, да холодно смотрел на то, как борются и пыхтят заряжающий с радистом.

Наконец Трофим оттолкнул глубоко дышавшего Ваню в сторону. Тот отошел на два шага, качнулся, но удержался на ногах. Так и застыл, глядя на Лобова.

— Ты в это дело не лезь, Ванька, — выдохнул Лобов, — это дело только между нами!

— Сейчас Седой увидит, какие вы тут пляски устроили — всем попадет! — не сдавался Ваня.

— Да мне все равно, — мотнул головой Лобов. — Вот я щас этому выскочке шею намылю, а потом хоть трава не расти!

Дело неминуемо шло к драке.

Я прекрасно понимал, что налетит бугай-заряжающий на меня всем весом, далеко мне не уйти.

А потому я спокойно, медленно, без единого лишнего движения протянул правую руку в сторону, и пальцы в брезентовой рукавице нащупали на полке первый подвернувшийся под руку массивный, тяжелый стальной ключ на «тридцать два».

Это был настоящий весомый аргумент против любого бугая.

— Ну давай, милости просим, — холодно проговорил я и перехватил ключ поудобнее. — Попробуй намылить. Глянем, как у тебя это выйдет.

Лобов на миг заколебался, но все же набычился сильнее, стиснул кулаки и пошел было уже в мою сторону.

И в этот самый миг в капонир ловко и почти бесшумно спустился человек.

Ему не пришлось орать, командовать «смирно» или хвататься за оружие.

Стоило его тяжелым яловым сапогам хрустнуть по примятому лапнику, лежащему на дне ямы, как Лобов мгновенно обмяк, растеряв всю свою бычью ярость, а Иван Назаров судорожно отпрянул в сторону, вытягивая руки по швам.

В капонир вошел командир тринадцатой машины, старший лейтенант Семён Афанасьевич Громов. Седой.

Приземистый, широкий в плечах командир стоял посреди капонира в распахнутом цигейковом полушубке.

На его груди, тускло поблескивая в полумраке, весомо горели орден Красного Знамени и орден Красной Звезды.

Несмотря на то, что командиру нельзя было дать больше тридцати пяти лет, из-под его сдвинутого на затылок танкового шлемофона выбивалась челка абсолютно белых, седых волос.

Все замерли по струнке. Только я до сих пор держал в опущенной руке тяжелый гаечный ключ.

Я не отвел взгляда, встретившись с Седовым глазами, а затем спокойно, ювелирно точно положил стальной инструмент обратно на надгусеничную полку Т-34. Металл тихонько звякнул в наступившей звенящей тишине.

— Это что за цыганский табор у моей машины расплясался? — тихо, с леденящей хрипотцой спросил Седой, и от его ровного тона у Лобова бычья шея втянулась в плечи. Командир медленно повел взглядом по остальному экипажу, потом снова уставился на меня. — Ты кто такой? Чего у танка крутишься?

— Красноармеец Бронин, товарищ старший лейтенант, — спокойно, даже с некоторой ленцой ответил я, расправив плечи под верблюжьим ватником. — Назначен в ваш экипаж механиком-водителем приказом майора Полуянова.

Седой несколько секунд молчал, и желваки на его заросшей щетиной челюсти ходили ходуном. Лицо его выражало такое глухое, злое презрение, что воздух вокруг, казалось, стал еще холоднее.

— Я тебя в свой экипаж не брал, Бронин, — сухо, как-то отрывисто выговорил он, засунув пальцы за широкий, снабженный портупеей ремень. — И брать тебя никуда не намерен. Мне абы какие пацаны в моей машине и даром не нужны. Пошел вон из капонира. Чтоб духу твоего здесь через минуту не было.

Я хмыкнул, глядя на его ордена. Страха перед этим заматеревшим командиром у меня не было ни на грош.

— Думаете, мне больно хочется тут с вами сидеть, товарищ старший лейтенант? — спросил я прямо, да так, что даже голосом похолодел. — Капонир у вас тесный, да и компания… специфическая. Но приказ комбата Полуянова есть приказ. Его выполнять надо. Нам обоим.

Седой аж побледнел от такой наглости. Даже в темноте я заметил, как его маленькие глаза прищурились, превратившись в крохотные щелочки.

— Я сказал — вон, — повторил он тише, но в его голосе звякнула сталь.

Я даже с места не сдвинулся.

Тогда Седой зловеще выдохнул.

— Лобов, Назаров! Вышвырнуть этого умника с моего капонира. Если надо, на руках вынести, раз уставных слов не понимает. Живо!

Ефрейтор Лобов радостно оскалился, сделав было шаг в мою сторону, но Иван Назаров снова упрямо удержал его за рукав комбинезона. Радист преданно, умоляюще посмотрел на командира, делая шаг вперед:

— Товарищ старший лейтенант… Семён Афанасьевич, ну разве можно так-то? Нам завтра на рассвете в прорыв идти, где ж мы нового мехвода найдем на ночь глядя? Бронин парень толковый, КВ-2 ночью притащил… Пускай пока побудет.

Громов нахмурился, его взгляд долго гулял по моему лицу, силясь понять, по какой такой странной причине я до сих пор не скуксился под его суровым взглядом.

Понимая, что против прямого распоряжения Полуянова он сейчас не попрет, лейтенант судорожно сжал кулаки и резко повернулся к экипажу.

— Ладно… — глухо, сдерживая злость, процедил он. — Назаров, Лобов — держать машину теплой. Залить солярку под завязку, через час-два машины строятся на марш. Чтоб мотор как часы работал перед выходом. Вопросы? Вопросов нет. Исполнять.

— Есть.

— Есть.

Седой прыгнул на обледенелую ступеньку траншеи, ведущей наверх, но у самого края окопа обернулся и бросил мне через плечо:

— А ты, Бронин, ждать здесь. Я сейчас к Полуянову схожу, и когда вернусь — ты сам из моего экипажа как пробка вылетишь. Таких умников мне перед боем под броней не надо.

Я вежливо и немного нахально пожал плечиками и спокойно проговорил:

— Есть ждать здесь. Я только рад буду, товарищ старший лейтенант. С удовольствием дождусь, с какой новостью вы от Петра Васильевича вернетесь.

Седой больше не проронил ни слова. Он отвернулся, вылез наружу и глухо захрустел снегом, уходя вон от машины.

Прошло около получаса.

Иван Назаров уполз наружу — на ремонтной поляне как раз загрохотали бочки, и радист вылез из капонира, чтобы помочь ремонтникам РТО скоординировать заправщиков и дотащить баки с соляркой до кормы нашей машины.

Мы остались вдвоем с Лобовым в тесноте забронированного нутра танка.

Дизель В-2 за перегородкой трансмиссии тяжело, утробно урчал на малых оборотах, согревая густое масло в картере перед выходом.

От этого мерного, плотного рокота листы броневого пола и ящики-укупорки нервно дрожали под нашими ногами. Из щелей моторного отсека тянуло густым жаром разогретого моторного масла и сырой солярой.

Я сидел на жестком железном сиденье механика-водителя, положив ладони на холодные ломины рычагов. Желтоватый свет внутри боевого отделения был, само собой, выключен ради маскировки — под потолком, на ремешке у казенника пушки, тускло горел все тот же фонарик, переключенный Назаровым на блеклый синий светофильтр.

Его мертвенное, синеватое сияние едва выхватывало из темноты контуры приборной панели и пазы пулеметных ячеек.

Наконец стрелка температурного датчика замерла на нужной отметке. Я потянул на себя рычаг подачи топлива, и дизель, сделав напоследок тяжелый, хриплый выдох, наглухо заглох.

В наступившей внезапной тишине остывающего железа стало отчетливо слышно, как ефрейтор Лобов на месте заряжающего тяжело, прерывисто дышит.

Я повернул голову, всматриваясь в синие сумерки башни. Здоровяк сидел на снарядном ящике, согнувшись в три погибели, и судорожно прижимал грязную брезентовую рукавицу к левому уху.

Его грубая физиономия кривилась от лютой, невыносимой муки.

— Че? Уши застудил? — спросил я суховато.

Лобов зыркнул на меня холодным взглядом. Но не ответил. Вместо этого принялся стягивать рукавицы. Потом достал откуда-то из кармана грязную тряпку. Приложил к уху.

Я вздохнул.

«Ой дур-а-а-а-к», — подумалось мне.

Я спокойно дотянулся до своей брезентовой сумки, стоявшей на полу корпуса, развязал узел мешковины и вытащил оттуда не новую, но добротную ушанку, которую мне пожаловал еще парень-конвойный, когда мы с ним задружили и ему не понравилось, что я без головного убора.

Я развернулся на сидении и без лишних слов швырнул шапку в чумазую грудь ефрейтора.

— На, держи, Лобов, — ровным, веским тоном проговорил я, упираясь локтями в колени. — Как ни крути, а потеплей шлемофона будет.

Лобов от неожиданности вздрогнул, перехватил шапку огромными пальцами, но стоило ему при синем свете фонаря рассмотреть вещь, как на его лице моментально появилось мрачное выражение. Ефрейтор злобно оскалился, скомкал шапку в кулаке и сделал такой вид, что сейчас швырнет мне ее обратно:

— Не надо мне от тебя ничего, найденыш!.. — глухо, сдерживая дрожь в голосе, процедил он сквозь зубы. — Сам как-нибудь обойдусь… Не барин, перетерплю.

С этими словами он бросил мне шапку обратно.

Я поймал ее на лету, даже не шелохнувшись, и посмотрел на него свинцово-тяжелым взглядом.

— Значит, ефрейтор, слушай сюда, — жестко, на одной ровной ноте сказал я, и в тесноте Т-34 мой голос прозвучал как приказ. — Мне на твою гордость плевать с высокой колокольни. Но завтра в этой железной коробке от тебя жизни троих человек зависеть будут. Если ты из-за своих больных ушей отвлечешься или снаряд от боли выронишь — мы сгорим за три секунды, и нас из этого корпуса по кускам вынимать будут.

— Да без сопливых разберусь, — снова огрызнулся он.

Некоторое время мы с ним глядели друг на друга волком.

— Ну как знаешь, — проговорил я, не сводя с него глаз. Потом отвернулся.

Еще какое-то время заряжающий пыхтел и скрипел зубами от боли. Потом тихо позвал.

— Найденыш…

— Меня Витей звать, — не оборачиваясь проговорил я.

Лобов зло засопел. Что-то попыхтел себе под нос.

— Ладно… Витя… Давай свою шапку.

Я хмыкнул. Обернулся. Со значением посмотрел на упрямого заряжающего.

— Что, уши все-таки дороже гордости?

Он ничего не сказал. Лишь недовольно и как-то сконфужено отвел глаза. Вздохнул.

— Ладно, — я достал шапку. Кинул ему. — На. И на будущее…

Парень поймал шапку. Быстро стянул свой шлемофон и тут же жадно напялил ее на голову. Завязал тесемки поплотнее.

— И на будущее, — продолжал я, — если прижало, не обязательно людей вокруг себя трясти. Можно просто взять и помощи попросить.

Я отвернулся. Добавил:

— Все мы тут товарищи друг другу, а не абы кто.

Тяжелый хруст обледенелых еловых веток снаружи капонира заставил Ивана Назарова, только что спустившегося в люк с замасленным шлангом, мгновенно притихнуть.

В проеме лобового люка показались знакомые яловые сапоги, шаг за шагом спускающиеся по земляным ступеням капонира.

В отделение управления, неся с собой крепкую волну табачного перегара, заглянул старший лейтенант Громов.

Седой был злее черта. Это я сразу понял.

Видать, разговор в блиндаже у Петра Васильевича Полуянова закончился для него полным поражением.

Я прекрасно понимал, что комбат наотрез отказался убирать «найденыша» из экипажа тринадцатой машины. Опершись руками в тяжелых теплых рукавах своей дубленки о холодную броню, он заглянул в тесноту отделения управления.

Потом командир танка уставился на меня своими холодными серыми бесцветными глазами. Взгляд этих глаз показался мне таким, будто бы они уже успели к его тридцати пяти годам по-стариковски выцвести от всего того, что пришлось увидеть опытному танкисту.

Лицо его в синем маскировочном свете фонаря казалось бледной, каленой маской, сделанной из цветной безжизненной глины, а белые седые пряди уродливо выбивались из-под сдвинутого на затылок шлемофона.

В глазах его поблескивала холодная злость.

Оба мы понимали, что Полуянова ему не перешибить, и от этого бессилия его командирское самолюбие явно требовало немедленного, жесткого реванша.

Седой собирался сломать меня психологически, подчинить своей воле прямо сейчас, до рассвета.

— Ну что, Бронин, — тихо, с неприятной леденящей хрипотцой в голосе процедил старший лейтенант Громов сквозь зубы. Потом гулко похлопал рукой в тяжелой рукавице по броне танка. — Комбат с какого-то черта считает, что ты у нас спец великий. Машинку его любимую из-под немца вытянул. Ладно. Посмотрим, какой ты технарь на деле. Прям щас посмотрим. Вылезай из люка. И слушай мои приказания.