Глава 20

Сумерки опустились на ремонтную поляну батальона так быстро, словно кто-то задул фитиль в гигантской керосинке.

Мороз крепчал, прижимая к земле редкие, сизые шлейфы дыма от печек-буржуек.

Пахло горелой березой, застывающим автолом и резким, удушливым запахом солярки — танкисты второй роты в темноте прогревали двигатели, чтобы рано-рано утром сходу уйти на марш.

Я шел по обледенелой, разбитой гусеницами лесовозной колее, неся на плече свою брезентовую сумку с пожитками, которыми порадовал меня интендант Кузовок.

Найти в этой сумятице капонир с нужной машиной оказалось задачей не из легких. Сто четырнадцатая бригада обжила этот кусок подмосковного леса основательно, зарывая машины глубоко под лапник и маскировочные сети.

— Где тринадцатая машина⁈ — крикнул я одному из танкистов, суетившихся на башне тридцатьчетверки, — не видал⁈

— А! — он поднялся от моторного отделения. — Тама! Тама она! Дальше стоит! Мимо не пройдешь!

— А где именно⁈ — не унимался я, пересиливая стук и звон работающих экипажей, а вместе с ними и рокот двигателей.

— Тама! В самом конце поляны! Мимо не пройдешь!

Вдруг из люка высунулся другой танкист, что-то крикнул первому, и вместе они исчезли в башне танка.

Я проводил взглядом скрывшихся под люком-чемоданом бойцов и спокойно пошел к краю поляны.

На повороте у полузасыпанного блиндажа РТО я вдруг услышал голоса.

В густой тени за стоящей под высокой елкой машиной летучки ЗИС-5 кто-то упрямо спорил. Даже нет, не спорил. Ругался.

— Отдай… Дяденька, ну отдай, старшина увидит — взыскание влупит! — раздался жалобный голосок.

Я нахмурился. Пошел посмотреть, что там делается.

— Отдай, а? Ну дядь!

Я зашел за машину. И увидел там двух бойцов.

Один из них, совсем молодой, щуплый паренек-обозник в огромных, не по размеру кирзачах почти слезно, дрожащим голосом просил о чем-то другого.

А вот другим оказался танкист. Он стоял напротив обозника, зажав пацана между бортом грузовика и сугробом.

Крепкий, приземистый, широкий в плечах, он высился над ним, как дуб над молоденьким тополенком.

Лицо танкиста выражало сытую, ленивую уверенность, хотя на вид парню едва исполнилось лет двадцать.

Танкист лениво крутил в брезентовой рукавице новенький, пахнущий фабричной шерстью подшлемник со счесом — дефицитнейшую зимнюю вещь, которую обознику, видать, чудом выписали, чтоб уж совсем уши не отморозил.

На воротнике гимнастерки танкиста, выглядывающем из-под комбинезона, угадывалась новенькая суконная петлица с одиночной узкой полоской ефрейтора.

— Кончай скулить, пехота, — глухо, молодым, но уже прокуренным баском проворчал здоровяк, и папироска нагло прилипла к его нижней губе. — Нам завтра в лоб на немецкие пушки идти, нам тепло нужнее.

Парень-обозник от таких слов аж скуксился еще сильнее.

— А ты в своем тылу, — продолжал наглый танкист, — у кухни и в ушанке дырявой не замерзнешь. Свободен, пацан. Скажи спасибо, что ремень не снял.

«Мда… — подумалось мне, — куда ж командир этого бугая смотрит, что ефрейтора своего так распоясал?»

Вот такая «дедовщина» в танковых войсках была редкостью. Я тут уже несколько дней с разными людьми повстречался, с разными поговорил и прекрасно видел, что все они, какими бы сложными личностями ни оказались, радели за одну цель.

Советская, старинная порядочность, которой в 2022 иной раз днем с огнем не сыщешь, ярко проявлялась в поведении и характерах всех этих людей.

Но это армия. Это война. А на войне всякое бывает. В том числе и такое, что кто-то считает себя лучше других. Считает, что раз он в огонь первым кидается, значит, ему все должно на блюдечке ложиться по одному только праву сильного.

Заблуждались такие людишки. Ой, как сильно заблуждались.

Если б советские люди всем скопом думали, как этот ефрейтор сейчас, то никогда б в жизни мы фашистскую гадину со своей земли не скинули.

Я бросил сумку прямо в сугроб, уверенно зашагал вперед, да так быстро, что эти двое и опомниться не успели. Левой рукой я вцепился хаму в жесткий от мазута воротник комбинезона.

Ефрейтор даже пикнуть не успел. Я напрягся всем телом (туша-то у него была не малая) и с глухим, сочным стуком прижал его спиной к ледяному, заиндевевшему борту грузовика. Ведро, стоявшее у его ног, со звоном перекинулось, когда он столкнул его ногой, отступив на шаг. Папироска его упала в наст.

Парень спохватился, резко схватил меня за одежду, но я оказался быстрее. Вцепившись ему в запястье, я легким, натренированным движением заломил ему руку за спину.

Ефрейтор был явно крепче и сильней меня. Но против правильной, заученной до состояния рефлексов техники не попрешь.

Танкист и сам не понял, как оказался согнутым в три погибели, а потом, когда я чуть-чуть поднажал, он и вовсе опустился на одно колено.

— Слышь, ты… — сипло выдавил он, — ты кто, мля такой⁈ Че тебе надо⁈

Я вырвал из его левой рукавицы шерстяной подшлемник, швырнул испуганному обознику и тихо, леденящим шепотом процедил хаму прямо на ухо:

— Забрал манатки и пошел отсюда, пока я тебе ребра не пересчитал. Еще раз увижу, что у пацанов вещи крысишь, — лично к Климову в блиндаж за шкирку притащу. Усёк, боец?

— Ты… Ты кто?.. — только и смог просипеть тот. — Ай… Больно…

— Сейчас еще больнее будет. Усек, спрашиваю?

— У… У вора брать не грех, — процедил танкист сквозь зубы.

Парень оказался и правда крепким, тут ему стоит отдать должное. Пусть он и переживал за вывернутую за спину руку, боялся сделать от боли резкое движение, но не обмяк совсем. Стоял на своем.

Я поднял взгляд на парня-обозника. Холодно спросил:

— Откуда это у тебя?

— Я… Мне врач выписал носить, — перепуганно процедил паренек, шмыгнув носом. — А то от мороза уши стреляют… Чтоб не застудил совсем…

— Вора говоришь? — опустился я ниже к уху ефрейтора.

— Да он… Да он тебе все что хочешь скажет, чтоб сухим уйти…

— А доказательства у тебя есть? — холодно проговорил я и снова нажал ему на запястье.

Ефрейтор ойкнул. Опустился ниже, уперевшись широкой грудью в колено.

— Пусти…

— Есть?

Ефрейтор помолчал несколько мгновений. Подышал. Потом тихо просипел:

— Откуда у такого шкета может взяться дефицитная вещь…

— Он сказал, откуда, — покачал я головой.

— В-врет…

— Я ему больше верю, чем тебе. Понял? — мрачно сказал я. Потом глянул на обозника. — Давай отсюда. Ну?

Обозник, прижимая подшлемник к груди, испуганной птицей метнулся в темноту просеки. Танкист судорожно сглотнул, его бычья шея налилась багровой кровью. Он хрипло шипел и стонал, пока я держал его руку в захвате.

— Попадешься мне еще на таких делишках, повыбиваю зубы, — тихо и почти буднично проговорил я. — Усек?

— Усёк… Пусти, — прохрипел он сквозь зубы.

Я брезгливо оттолкнул его. Нахал тяжело выдохнул воздух, упал на четвереньки, прямо на снег. Потом глянул на меня, злобно сплюнув кровь с прикушенной губы.

Во взгляде его на миг блеснуло настоящее удивление. Он, видать, в темноте и не смог разобрать, что держит его, по сути, пацан.

Я уже приготовился к тому, что он кинется. Что придется мне хитрить, потому что грубой силой мне такого бугая точно не взять. Однако ефрейтор лишь поднялся, встряхивая все еще болевшую руку, и бросил на меня мрачный взгляд.

— Ходи теперь, — проговорил он, — оборачивайся, пацан.

— Ну раз уж так, — кивнул я ему нахально, — мож давай прямо тут все решим?

Он молчал, сверля меня взглядом своих небольших, злых глаз.

— Или боишься, что командир какой застукает? — спросил я, когда не дождался ответа.

Ефрейтор так ничего больше и не сказал. Он только обернулся и пошел прочь. Лишь перед тем как скрыться за носом ЗИСа, он напоследок снова пронзительно глянул на меня. И исчез.

Проводив ефрейтора взглядом, я подхватил сумку и просто пошагал дальше по колее.

Метрах в пятидесяти правее, в глубине ельника, я обнаружил глубокий капонир, укрытый густым слоем соснового лапника.

Под навесом, хмуро поблескивая в темноте каленой броней корпуса, замерла линейная тридцатьчетверка.

На ее башне белой краской был написан номер — «13». А рядом размашисто кто-то написал «За Сталина». Танк выглядел мрачно, словно притаившийся хищник.

Я подошел ближе, спрыгнул в капонир, закинул сумку на надгусеничную полку. Потом провел ладонью по холодному, шершавому металлу броневого листа. И в эту самую секунду из-за темной кормы танка неторопливо вышел человек.

На нем был засаленный комбинезон, а в руке он держал жесткое железное ведро.

— Ну здорова, пацан, — проговорил он негромко, — ты тут что? Заблудился, что ли?

— Так… Хорошо, давай еще один, — проговорил радист-пулеметчик Иван Назаров, вновь показавшись в люке мехвода.

Я сидел на корточках прямо на широком, покрытом ледяной коркой крыле тридцатьчетверки, у самого открытого носового люка механика-водителя и подавал Ване ящики с пулеметными дисками. То и дело приходилось сходить с брони, чтобы принести новый ящик, однако дело шло быстро.

В глубоком капонире, укрытом густым слоем соснового лапника, стоял плотный коктейль, собравшийся из запахов моторного масла, солярки и автола.

В прошлом бою тринадцатой машине подчистую обрубили светомаскировочные фары, так что работать приходилось вслепую, на чистом тактильном чутье.

Когда загрузились, я тоже полез внутрь.

Теперь, под тусклым светом фонарика ЗТК, повешенного брезентовым ремешком за чехол казенника пушки, Иван подавал мне круглые коробки магазинов снизу, из боевого отделения, а я ювелирно укладывал их в бортовые ячейки корпуса.

На вид Ивану было года двадцать два. Лицо обветренное, с намертво въевшимся под кожу черным мазутом на щеках, но взгляд его всегда оставался спокойным и рассудительным, а тон голоса — приветливым.

— Слушай, Витя, — Назаров вытер рукавом комбинезона обильно вспотевший лоб, прищурившись в полумраке. — А точно ли тебя к нам Полуянов прислал? Семён Афанасьевич нам за нового мехвода вообще ничего пока не говорил.

— Я думаю, он и сам еще не знает, что у него в экипаже новый человек, — спокойно ухмыльнулся я, аккуратно загоняя очередной диск в пазы гнезда.

Радист удивленно покачал головой, и шлемофон смешно зашуршал по его воротнику.

— Да не может быть такого. Чтоб Седой и не участвовал в подборе экипажа? Не бывало такого никогда в сто четырнадцатой бригаде! Он у комбата Полуянова каждого бойца лично чуть не через лупу разглядывает, прежде чем в люк пустить.

— Ну теперь, — я пожал плечами, — полагаю, будет.

Иван помрачнел. Посмотрел на меня с каким-то странным сочувствием.

Я нахмурился в ответ.

— Ты ж, это, найденыш, да? Я правильно помню? — спросил он.

Я хмыкнул.

— Мда. Я уже начинаю привыкать, что меня тут каждая собака, видать, уже знает.

— Насчет собак не знаю, — хмыкнул Ваня, — но весь батальон за вас гудит, как вы притащили КВ с ничейки. Все болтают, никак не успокоятся.

Я не ответил. Только пожал плечами.

— Но ты ж… Ты ж новенький у нас совсем. Так? И память потерявший. Про Седого ты, я так думаю, и не слыхал? — спросил Ваня.

— Я уже понял, что этот командир не простой.

— Значит, слыхал?

— Понял, когда поговорил с комбатом. Хотя он ничего конкретного о командире тринадцатой машины и не сказал.

Иван вздохнул.

— Пойдем покурим?

— Спасибо, не курю, — покачал я головой. — Ну ты пролезай. Давно уже горбатимся. Передохнем.

Я подвинулся на месте радиста и позволил Ване пробраться через сиденья мехвода к люку.

Иван сел на корточках прямо на носу танка, возле люка. Достал из кармана замятый кисет, ловко, вслепую свернул козью ножку и чиркнул трофейной латунной зажигалкой. Жадно затянулся горьким, приторным дымом самосада и заговорил вполголоса, косясь на темный силуэт башни с пустым от спаренного пулемета броневым щитком.

— Командир у нас своеобразный, Витя, — выдохнул он вонючий дым. — Настоящий ас, кавалер, слов нет. У него на полушубке Халхин-Гольский орден Красного Знамени горит и Красная Звезда за Мценск. Про него даже в газете «Красный воин» большая статья была, «Мастер танковой засады старший лейтенант Громов» называлась.

Я хмыкнул, но промолчал.

— Политотдел бригады его другим командирам в пример ставит, — продолжал Ваня. — На лекциях по тактике поминает. Однако… — он осекся и вздохнул.

— Что? — спросил я, поудобнее устраивая неудобно согнутые на месте мехвода ноги.

— Ай… — радист махнул рукой. — Наверное… Наверное, негоже про своего командира дурные слухи распускать.

— Да ладно, не переживай, — пожал я плечами. — Не заставляю я тебя никакие слухи распускать. Сам, вон, лично с ним скоро познакомлюсь.

Радист смолчал. Задумался.

— В этом-то и проблема, Витя. Ты молодой совсем. Пусть говорят про тебя, что найденыш с машиной на ты. А все равно молодой… А молодые… Молодые хуже всего нашего командира переносят.

Я смолчал. Потянулся, чтобы проверить диск, который, как мне показалось, плохо сел в гнездо. Но все было нормально.

— В общем… — внезапно начал Ваня. — В личном общении Семён Афанасьевич тяжел, как лобовая плита КВ. Сложный мужик.

Ваня вздохнул.

— Обычно в экипаже как бывает? Покопошились два дня в мазуте, перезнакомились, спирт из одной кружки глотнули — и уже каждый друг за друга горой, кунаки навек. А Седой не такой, — снова вздохнул Ваня. — Он с танкистами своими не дружит. Глухую, ледяную дистанцию держит. Пищу всегда один принимает, с котелком в сторонку уйдет под сосну и сидит, молчит часами. Не похвалит никогда, когда надо. Слова доброго от него не дождешься. Не поддержит, если тошно станет.

Иван сделал глубокую затяжку, и багровый огонек на секунду выхватил его сосредоточенные, но усталые глаза.

— Зато, если ты в танке, в бою, да при Седом — дисциплина будет железной, — продолжил он. — Страх в секунду отпускает, только кулиса щелкает да команды его в ТПУ звучат.

Радист потер шею, поправил шлемофон и продолжил:

— Он воюет с самого начала войны, с июня из боев не вылезает. Но по службе не продвигается, понимаешь? Так и ходит на линейном танке старшим лейтенантом, хотя по опыту давно мог бы ротой командовать, а то и батальоном. А все потому, что у него экипажи не держатся.

— Вот, значит, как, — задумался я.

«Интересное кино, — промелькнула в голове мысль. — Экипажи не держатся, а комбат меня к нему посылает? Эт еще почему?»

— На моей памяти, — тем временем продолжил Ваня, — только с момента, как Седой заступил в сто четырнадцатую, у него уже третий состав сменился. Тяжело с ним люди сходятся. Сами просят от него перевестись при первой возможности. Рапорты Полуянову пишут, лишь бы от него подальше.

Ваня затянулся, и в свете табачного уголья я увидел его робкую улыбку.

— Я сам слыхал, как один раз Седой одного молодого заряжающего, который в бою чем-то провинился, заставил трижды танк в одиночку загружать и разгружать. Представляешь? А сам стоял над ним и подгонял, ежели что не так. И что ты думаешь? Заряжающий завыл, а сам Седой отделался только тем, что на него Полуянов наорал. А что ему, Седому, этот ор? А ему хоть бы хны!

— А ты давно у него в экипаже воюешь? — спросил я.

— Я-то? — Ваня недобро ухмыльнулся. — Я сам при нем только две недели как служу, осмотреться толком не успел. А заряжающий наш, Трофимка Лобов, завтра с нами во второй бой пойдет. Он из вологодских кузнецов парень. Лет двадцати такой. Сильный как бык, зараза. 40-килограммовые чушки для пушки как спички кидает. Но толковый, Седой абы кого к себе в башню не берет, лично его отбирал.

Я внимательно слушал этот рассказ, мотая на ус все, что мне говорил Ваня. Слушал и мало-помалу складывал все в единую картину.

Что-то с ним, с этим старшим лейтенантом Громовым, по прозвищу Седой, случилось за время службы. Что-то такое, что сломило его. Изменило до неузнаваемости.

Не хитра была наука. На войне таких людей пруд пруди. Вопрос лишь в том, сумеешь ты свою рану превратить в силу. Или же добьет она тебя в самый ответственный момент. Заставит пойти у нее на поводу и ошибиться. И хорошо, если ошибка эта заденет лишь тебя самого, а не товарищей, что с тобой бок о бок бьются.

— А где ж ваш мехвод старый? — спросил я, заглядывая Ивану в глаза. — Который до меня на тринадцатой сидел?

Назаров мгновенно погрустнел.

Огонек его самокрутки медленно угас, и лицо радиста круто, тяжело помрачнело в сумерках капонира.

Он хмуро посмотрел на меня сквозь полумрак, поджал губы так, что они превратились в узкую линию.

Видимо, пока не время было спрашивать.

Я собирался было сменить тему, чтобы не бередить человеку душу, но тут радист обернулся, и взгляд Назарова ушел куда-то в глубину темной лесной просеки.

— О! Трофим, явился? — разулыбался он весело. — Ты где лазил-то, а? Тут к нам пополнение комбат прислал! Иди знакомься!

С этими словами радист подвинулся, а я решил выбраться из танка, чтобы поздороваться с новым знакомцем.

Не успел я спрыгнуть на землю, как из густых лесных сумерек в капонир тринадцатой машины спустился человек. Его темная фигура была крепкой и размашистой в плечах. А еще — она показалась мне знакомой.

— Вот, знакомься, Трофим, — радист спустился с брони танка, — Витька Бронин. Наш новый мехвод.

Фигура заряжающего, темная у стены канонира, приблизилась, и на расстоянии нескольких метров я смог разглядеть ее подробности.

А потому — я тут же похолодел взглядом, рассматривая заряжающего.

— Да? — холодно протянул заряжающий, тот самый ефрейтор, которого я прижал у летучки. — Вот, значит, как?

— Ага, — буркнул я еще более холодным тоном.

Иван Назаров удивленно приподнял брови. Принялся водить взглядом от меня к заряжающему, явно ощущая накалившуюся между нами атмосферу.

— А… А че такое, мужики? — проговорил он растерянно. — Чего-то не так?

— Да просто, — выдохнул заряжающий Трофим Лобов мрачно, — да просто мы с ним уже немножко познакомились.