Глава 19

Таня погрустнела, опустила глаза и принялась носком своего валенка ковырять обледенелую корку на тропинке.

На ее щеках проступил густой румянец, и непонятно было, дело только в морозе, или же мой вопрос по-настоящему обеспокоил ее.

Я решил, что дело именно в вопросе, ведь видел, как она явно подбирала слова, чтобы ненароком сказать что-нибудь не то.

— Увези ее, Витя, — тихо, со вздохом произнесла она, с трудом обнимая свои широкие от пуховика локти. — На рассвете санитарный обоз ушел до железнодорожной станции, а там всех тяжелых и беженцев в тыловой эвакогоспиталь определили.

Я молчал, глядя на девушку. Таня мялась, будто бы не решаясь глядеть мне в глаза.

— Доктор сам документы подписывал. Состав идет прямиком в Поволжье, в город Ульяновск, — она шмыгнула носом, но тут же поторопилась продолжить, словно бы желая сгладить углы этой колючей новости: — Там госпитальная база огромная, детские распределители работают, снабжение хорошее. Не переживай, доктор обещал, что там ее точно выходят, поднимут на ноги. В тылу сейчас спокойнее, кормят сытно.

— Ульяновск, значит, — повторил я вслух. — Ну ладно. Хорошо.

Я стянул танкошлем, провел ладонью по затылку, приглаживая примятые шлемофоном волосы. Надел обратно.

Таня тем временем сделала шаг вперед по снегу, придвинувшись ко мне почти вплотную. От нее пахло земляничным мылом и чистым хлопком.

Она робко протянула руку, коснулась пальцами замасленного рукава моей новой верблюжьей телогрейки и тут же отдернула ладонь, смутившись своей смелости. Глаза ее блестели, дыхание стало частым и каким-то прерывистым на холоде.

— Витя, я ведь… я ведь поблагодарить вас хотела, — ее голос задрожал, она смотрела на меня снизу вверх, и в ее светлых зрачках появилось столько девичьего, беззащитного тепла, что мне показалось, из глаз ее вот-вот брызнут слезы. — За вчерашнее. У нашего блиндажа. Помните?

— Помню, — тихо ответил я.

— Симонов этот… младший лейтенант… — она прочистила горло. — Я знаю, он неплохой человек. Но…

Я молчал.

— Он ведь проходу мне не давал, за руки хватал. Работать мешал. Если бы не вы… — она осеклась. — В общем… Не нравился он мне. По-человечески не нравился.

— Понимаю.

— А сегодня утром я его на поляне видела, — голос Тани стал тише. В нем зазвучали обиженные нотки. Казалось, будто бы девушка ожидала от меня совсем других слов. — Он на меня даже не посмотрел, мимо прошел, только зубами скрипнул. И все.

— Я рад, — улыбнулся я сдержанно, — что у вас, Таня, все налаживается.

Девушка улыбнулась, ее лицо озарилось каким-то внутренним, робким светом.

Она сунула руку в глубокий карман своего ватника, достала оттуда небольшой бумажный сверток и протянула его мне. Руки ее сильно дрожали на морозе, бумага шуршала в тишине лесной просеки.

— Вот, возьмите, пожалуйста, — тихо проговорила она, суя сверток мне прямо в брезентовую рукавицу. — Это сахар колотый, я у старшего фельдшера из пайка выпросила. Вам в дорогу надо, завтра ведь опять в бой. И еще… я рукавицы вам теплые свяжу, шерстяные. Чтоб под броней руки не мерзли.

— Спасибо, — тихо бросил я. — Но у меня уже есть.

— Нет, я свяжу, — настояла девушка, по-смешному сердито сдвинув бровки. — В этих, небось, пальцы коченеют на ветру. А в моих никогда таких не будет! Вот увидите! И потом, должна же я вас как-то отблагодарить за вашу помощь?

Я хмыкнул. Потом вздохнул.

— Ладно. Спасибо вам, Таня.

— Вы только вернитесь, ладно? — с наивной строгостью сказала она.

— Куда ж я денусь? — улыбнулся я.

— Нет-нет! Пообещайте! Знаете, сколько у нас молодых ребят танкистов домой не… — Она осеклась. Поджала губки и тихо продолжила: — Пообещайте, что вы из любого боя вернетесь. А иначе, как же я вам ваши варежки отдам?

— Хорошо, — бросил я, немного помолчав. — Я вернусь.

— Дайте честное слово!

— Честное слово, — улыбнулся я.

Девушка не ответила. Она опустила взгляд, переступила с ноги на ногу, разминая у груди свои одетые в варежки ручки.

Я держал в руке тяжелые куски сахара и молчал. Молчал, потому что прекрасно видел — передо мной стояла чистая, влюбленная девчонка, которая смотрела на меня как на своего единственного защитника.

Сколько лет живу, а до сих пор удивляюсь, как просто бывает запасть какой-нибудь молодой девчонке в душу.

Но западать я не хотел. Не хотел, потому что она не заслуживала ни по кому тосковать.

Я прекрасно знал, знал, как горят тридцатьчетверки и как плавится каленая сталь под ударами тяжелых немецких пушек.

Знал, насколько тяжело выбраться из подбитого танка, когда вокруг кипит бой.

И не хотел давать ей ложную надежду. Не хотел, потому что считал, что крутить романы здесь, в этом месте, в это время, да еще и с такой молоденькой девчонкой, которой едва восемнадцать лет стукнуло, было бы чистейшим, эгоистичным скотством.

Завтра я могу остаться в обгоревшем корпусе, где-нибудь в чистом поле. И что же с ней будет тогда?

Нет. На такой жестокий шаг я пойти не могу. Я не должен так поступать. Не должен именно потому, что я чувствовал, как реагирует мое молодое, полное гормонов тело на приближение такой красавицы.

Но разум мой всеми силами протестовал против всяких романов.

Не сегодня. Не здесь. Не сейчас.

Пока что было слишком рано.

— Спасибо за сахар, Таня, пригодится, — я спрятал сверток в глубокий карман ватника и вежливо, но твердо отступил на полшага назад по снежной тропинке, разрывая эту интимную дистанцию. — А насчет рукавиц — ты все же лучше Степану Коровьеву свяжи. Ему нужнее после ранения. Мне Кузовок на складе такие краги выдал, что никакой мороз не возьмет. Видала, какая кожа толстая?

Таня замерла, заметно побледнев. Ее улыбка мгновенно угасла на обветренном лице.

— Но вы обещали вернуться…

— Обещал, — я кивнул. — И вернусь. Обязательно вернусь проведать вас в следующий раз.

Она все поняла.

Мой холодный тон выставил между нами невидимую, но глухую стену. Она кивнула, с трудом сглотнув подступивший к горлу комок, и повернулась обратно в сторону заснеженной двери блиндажа санчасти. Взяла пустые, без снега ведра.

Ей не нужно было возвращаться в блиндаж. Ей хотелось скрыть дрожащие губы.

— Ладно, Бронин… — глухо бросила она, не оборачиваясь. — Идите. У доктора скоро обход. Посторонним у лазарета находиться не положено. Да и ведомости мне заполнять надо.

Я молча подхватил свою сумку и пошагал по обледенелой тропинке прочь.

Я толкнул тяжелую, обитую заскорузлым армейским одеялом дверь штабного блиндажа.

Внутрь сразу ворвалось широкое облако морозного пара, которое лениво поползло по земляному полу, смешиваясь с едким махорочным дымом.

В землянке стоял густой, тяжелый дух обжитого военного жилья. Пахло паленым березовым хворостом, застоялым солдатским потом, сырой землей и оружейным маслом.

Воздух казался сухим, горячим, отчего мои обветренные щеки сразу запылали, закололо в кончиках ушей.

Командир батальона майор Пётр Васильевич Полуянов сидел в самом центре землянки за массивным столом, сколоченным из толстых сосновых плах.

Локти его упирались в засаленную топографическую карту, углы которой были прижаты стреляными гильзами крупнокалиберного пулемета.

Широкие плечи комбата под потертой кожаной курткой казались монументальными, огромными. Большие замазученные пальцы лениво сжимали обрубок химического карандаша, который оставлял на бумаге жирные синие стрелы.

При моем появлении он даже не поднял головы. Его суровое лицо с глубокими складками у рта оставалось неподвижным и каменным. Только желваки на челюсти едва заметно заходили ходуном под заросшей щетиной кожей.

Я притворил за собой дверь, сбросил брезентовую сумку на патронный ящик у порога и вытянулся по стойке «смирно». Жесткое сукно нового верблюжьего ватника плотно облегало плечи, резина калош Кузовка тихонько скрипнула по земляному настилу.

— Товарищ майор, красноармеец Бронин по вашему приказанию прибыл, — доложил я максимально спокойным, ровным тоном.

Полуянов медленно отложил карандаш. Потом тяжело откинулся на спинку колченогого деревянного стула, который жалобно хрустнул под его весом.

Глаза майора, воспаленные от хронического недосыпа, медленно поползли по моей фигуре.

Он окинул взглядом мои новенькие белые чесанки, кожаный ремень, чистые черные петлицы гимнастерки. Лицо его выражало глубокое, преднамеренное недовольство.

Казалось, в этом массивном, грузном человеке уже нельзя было узнать того улыбчивого добряка, которым я увидел его еще в полдень.

Вид мрачного взгляда и лица комбата заставил меня насторожиться. Я не знал, зачем он вызвал меня к себе. Однако явно почувствовал — что-то тут было не так.

— Пришел, значит… — глухим, утробным басом проговорил Полуянов. — Бронин.

Я промолчал. Весь напрягся, превратившись в слух и зрение. Не тая своего взгляда от комбата, я внимательно рассматривал его, пытаясь угадать намерения командира.

— Нашелся, значит, грамотей на мою голову, — выдохнул он вдруг. — Ты мне вот что скажи, найденыш. Ты че с моей машиной сделал? Во что КВ превратил?

— Надо полагать, — мрачно ответил я, — следовало оставить танк фашистам?

— Ну-ка молчать, найденыш, — неожиданно зло прошипел Полуянов. — Броня — дырявая, мотор на ладан дышит, — покачал он головой, — мне теперь в лепешку надо расшибиться, чтобы танк в строй вернуть…

Я молчал, заглядывая в глаза командира. Молчал и думал, что такая перемена в его настроении выглядит очень, ну прямо-таки очень подозрительно.

Полуянов засопел так, будто мое молчание действовало ему на нервы. А потом взял да и хлопнул по столу широкой ладонью изо всех сил. Да так, что гильзы аж подскочили, зазвенели, а одна и вовсе улетела на пол.

— Чего молчишь, красноармеец⁈ Отвечать на поставленный вопрос! — завопил он.

Я даже бровью не повел. Так и остался стоять, как стоял. Только засопел.

— Разрешите обратиться, товарищ майор, — вместо ответа спросил я.

— Чего? — он нахмурился. Искоса глянул на меня.

— Еще утром вы обещали представить всех нас к наградам. А теперь решили выволочку мне устроить? — холодно проговорил я. — Так ответьте же. Чего изменилось-то?

— Ты мне зубы не заговаривай, Бронин! — рявкнул он, и от этого крика сосновый накат потолка, казалось, едва заметно вздрогнул. — Надо, значит, изменилось!

Он нахмурил кустистые брови:

— Или ты думаешь, я не знаю, какие у тебя с младшим лейтенантом Симоновым были отношения? Думаешь, мне младший политрук не доложил, как ты косо на него смотрел всю дорогу⁈

— Думаю, — на моем лице не дрогнул ни один мускул, — что не доложил.

— Чего⁈

— А чего ему было докладывать? — кивнул я Полуянову.

Полуянов замолчал. Засопел. Потом сплел на животе толстые мозолистые пальцы.

Я же просто смотрел на комбата и чувствую, как губы мои непроизвольно складываются в легкую, хитроватую ухмылку. Этот напор командира-самодура меня совершенно не пугал. Насмотрелся я на таких офицеров еще в Афгане, когда они перед боем специально проверяли младший командный состав на излом.

Полуянов не был злым, он просто щупал мой стержень, проверял, поплыву я от страха перед командиром или устою на ногах. Вот только зачем? Для чего ему все это было надо? Зачем ему испытывать простого красноармейца, от которого зависит гораздо меньше жизней, чем от командира?

— Рапорты младшего лейтенанта Симонова и уж тем более младшего политрука Линькова, товарищ майор, вы уже точно прочитали, — спокойно произнес я, сделав небольшой шаг к столу. — И там написано, что красноармеец Бронин действовал согласно тактическому приказу командира. Так какие у вас ко мне вопросы? Хотелось бы услышать конкретнее.

Полуянов замер на полувздохе. Его багровое лицо медленно приняло свой прежний, обычный оттенок, а в глубине уставших глаз проступила редкая, одобрительная ухмылка. Он почесал своими толстыми пальцами щетину на щеке, шумно выдохнул воздух через нос и выпрямился на стуле.

Сейчас, как ни странно, комбат выглядел довольным.

— Ишь ты… — проворчал он уже тише, косясь на карту. — Иные командиры, как рявкну, чуть из портянок не выпрыгивают. А ты, вот, прямо так и стоишь. Не боишься, что ли?

— А мне есть чего бояться? — спросил я негромко.

Он хмыкнул.

— Меня. Комбата своего.

Я ухмыльнулся, уже раскусив его задумку. Это был хитрый тест на стрессоустойчивость. Но для чего? В танке, да в бою, страху можно набраться выше крыши. Так зачем еще и это? Тем более персонально мне.

Нет… Он меня точно проверяет. Оставалось лишь узнать, с какой целью.

— Завтра, — продолжал тем временем комбат, — нам предстоит прорывать пристрелянный рубеж под Холмогорками. Там маневр нужен, скорость бешеная, железная дисциплина внутри коробки. Желторотый боец на рычагах — это верная смерть для экипажа.

Комбат замолчал, потянулся к карману куртки, достал плоскую коробочку спичек и кисет. Принялся скручивать самокрутку. При этом он явно подбирал слова для главного тактического хода в этой беседе.

Я внимательно наблюдал за движением его рук и спокойно продумывал, что могу ответить на следующий выпад.

— Как думаешь? — бросил он на меня. — Сдюжишь? Жарко там будет, как в аду.

Я сделал еще один короткий шаг вперед, уперся жесткими пальцами в край дубового стола и посмотрел Полуянову прямо в глаза. Время недомолвок вышло.

— Вы ведь сейчас просто хотите понять, куда меня девать, товарищ майор? — спросил я прямо, без уставных экивоков. — Так?

Пётр Васильевич замер с самокруткой в пальцах. Он медленно поднял голову, уставился на меня своим тяжелым, оценивающим взглядом, а затем на его лице проступила широкая, честная ухмылка. Он бросил самокрутку на карту.

— Да, хочу, — выдохнул он, шумно расправив грудь под кожаной курткой. — Хочу понять, Бронин. Батальон у меня измотан, людей не хватает. И в бой тянуть придется всех, кто есть.

— А я отсиживать долго и не собирался, — я кивнул.

— Это хорошо, — выдохнул комбат, довольно покивав. — Очень хорошо.

— И что же вы решили, Петр Васильевич? Куда вы меня распределяете?

Полуянов поджал губы, его пальцы снова потянулись к сигарете. Он взял ее. Закурил.

— Это ты верно понял, — сказал комбат, — что я тебя проверял. Смотрел, каким звоном ты обзовешься, если по тебе крепко ударить.

— Пётр Васильевич, — я покачал головой, — прошу вас, хватит этих экивоков. Давайте уже заканчивать, а? А то жрать хочется, сил нету.

Полуянов заулыбался, а потом и вовсе рассмеялся, чуть не выронив из губ сигарету. Откинулся на спинку своего стула.

— Вот такого ответа я от тебя, Бронин, и ожидал! — борясь со смехом, пробасил он.

Я промолчал. Лишь вопросительно приподнял бровь. Подождал, пока комбат успокоится.

— Есть в моем батальоне, — начал он, утирая слезы, — проблемные машины. Бывают такие, что с завода капризными выходят. Особого отношения к себе требуют. Прямо как наш КВ-2.

Я не ответил, глядя на Полуянова.

— Но знаешь, что я тебе скажу, парень? — подался он вперед. — Самыми проблемными машины делают не на заводе. Такими их делают их собственные экипажи.

* * *

— Куда прешь, Кравцов⁈ А? Стоять здесь и не двигаться! — зло бросил своим резким, прокуренным шепотом командир первой роты капитан Савельев.

— Товарищ капитан! Ну вы ж видели, что я сюда первый прибежал! — в тон ему, с отчаянным упрямством огрызнулся взводный тяжелых танков старший лейтенант Кравцов.

Два заматеревших командира столкнулись нос к носу прямо на обледенелых ступенях траншеи, ведущей в штабной блиндаж.

Каждый из них пытался скрытно, тайком друг от друга пробраться к комбату, чтобы выпросить себе дефицитного мехвода, и теперь они оба дико испугались, обнаружив конкурента у самой цели.

— Первый, не первый, а я старше по званию! — Савельев тактично, но увесисто пихнул взводного плечом в грудь, отчего латунная пряжка его ремня звякнула о косяк. — И комбат мне Бронина еще в первый раз пообещал!

— А вот и нет! А вот и нет, товарищ капитан! — Кравцов упрямо выпятил широкую грудь, шумно дыша на морозе. — Никого он вам не обещал! Он сказал, что не решил еще!

Капитан деланно скривил свое вытянутое лицо, украшенное большим носом. Глянул на старшего лейтенанта Кравцова с явной брезгливостью во взгляде.

— И как не стыдно? Как тебе не стыдно, Кравцов, лезть вперёд старшего по званию, а? Совести у тебя нету!

— У меня мехвода нормального нету, товарищ капитан! Ну будьте вы человеком! Ну войдите в положение!

— Это у тебя-то нету? У тебя-то нету⁈ — Савельев сделал вид, что прямо-таки задыхается от возмущения.

— Ну будьте вы человеком! — бормотал Кравцов, пытаясь протиснуться к двери.

— Это у тебя-то нету? — повторял капитан, пихая старлея плечом, чтобы окончательно вытеснить младшего по званию со своего пути.

Внезапно тяжелая дверь блиндажа с грохотом распахнулась, и Савельев с Кравцовым буквально ввалились внутрь, плечом к плечу, едва не потеряв равновесия и не грохнувшись на пол.

Когда они очухались и заметили, что дверь им открыл сам комбат, услышав их возню на улице, то оба мгновенно застыли по стойке «смирно», вытянув руки по швам перед Полуяновым.

— Вы мне тут опять комедию ломаете? — тихо и устало процедил Полуянов.

— Виноват!

— Виноват, товарищ майор!

Полуянов помассировал усталые глаза.

— Опять за Бронина пришли?

— Так точно!

— Так точно!

Оба командира, сначала сконфуженные тем, что комбат застукал их за этим глупым спором, вмиг подобрались.

Савельев уставился на Полуянова с настоящей, искренней надеждой во взгляде. Кравцов же — с настоящей детской мольбой.

— И вы… Вы уже решили, куда вашего найденыша девать? — не выдержал старший лейтенант.

Полуянов засопел.

— Твой КВ-2, Кравцов, завтра в первой линии прорыва на хрен не нужен, — угрюмо пробасил комбат. — Завтра маневр нужен, скорость. А КВ пойдут поддержкой. Так что там и твой школяр за рычагами справится.

— Но… Но как же… — забормотал было Кравцов, но тут же замолк под тяжелым взглядом комбата.

Савельев же при этих словах победно расправил плечи, преданно глядя на комбата, но Полуянов тут же развернулся к нему, угрюмо уперся взглядом в статное, в общем-то, если б, конечно, не большой нос, лицо капитана.

— И к тебе, Илья, в первую роту я его не отдам! И не проси! Нашелся умник. Я уже решил — выпишу тебе мехвода с РТО, временно, но хорошего.

— Но я ж…

— За тебя, между прочим, — прервал его Полуянов, — работу делаю! Потому как ты уже давно должен был сам с этим разобраться, раз уж тебе экипаж пополнить некем!

Оба командира помрачнели. Уныло опустили плечи. Савельев сконфуженно прочистил горло. Кравцов же вздохнул и отвел глаза в сторону.

— Так а… Так а куда ж вы найденыша решили пристроить в таком случае? — спросил Савельев, но потом опомнился и быстро добавил: — Разрешите обратиться…

— А что? Вам так интересно? — хмыкнул Полуянов.

Командиры переглянулись. Почти синхронно закивали.

— Бронин, — начал Полуянов, — пойдет во вторую роту. На тринадцатую машину.

Капитан Савельев аж побледнел, сделав короткий шаг назад. Кравцов даже поперхнулся воздухом.

— К Седому⁈ — выдал старший лейтенант, но осекся.

— Товарищ майор, — подключился Савельев, — да парня ж там сгноят!

Полуянов хмыкнул.

— Плохо вы нашего найденыша знаете, — разулыбался комбат. — Он парень крепкий. Много что выдержать может. Уж я-то знаю.

— Разумно ли? Товарищ майор, — удивился Савельев. — У Седова что не экипаж, так всегда одни ссоры!

— От него танкисты бегут, — вклинился Кравцов, — машины он не бережет! В бой ходит так, будто бессмертный!

— Как ходит, мы все знаем, — сказал Полуянов. — Зато у него единственного на весь батальон два ордена на груди.

— Потому-то ему все и прощается, — мрачно заметил Савельев, и Полуянов точно уловил в голосе капитана нотки плохо скрываемой зависти.

— Бронин Симонову ум на место вставил? Вставил, — со знанием дела покивал Полуянов. — Вот мы и глянем, получится ли у него и с Седым так же сделать.