Глава 5

Я медленно опустился на колено. Поднял танкошлем и покрутил его в руке.

— Мало того что истерит, — проговорил я тихо, — так ещё и казённым имуществом разбрасывается. Щегол.

Шлемофон я нашёл в полуразрушенной избе. Задняя стена её завалилась назад, видать, снаряд попал. Крыша съехала, оголив стропила небольшой передней комнатки. Именно в ней я и отыскал Петин шлем.

Холодало. Дело клонилось к вечеру. Артиллерийская канонада, почти постоянно звучавшая где-то вдали, стихла.

Я выбрался из избы через покосившийся, лишённый двери проём. Осмотрелся. Вокруг лежала сплошная, перемешанная сапогами и ботинками грязь. Сложно было сказать, куда убежал этот парень. По следам так просто не найти.

Я обследовал ещё несколько дворов, а потом услышал что-то странное — сдавленный крик, стон. Несколько мгновений потребовалось мне, чтобы понять, что звук исходит из-за ближайшей избы.

Я торопливо перебежал затвердевшую от мороза глубокую колею, держа ППШ наготове. Когда вбежал во двор, услышал кое-что ещё — звуки борьбы.

За стеной, где-то в глубине двора, кто-то сдавленно мычал и стонал. Внезапно раздался глухой звук удара.

Я тут же поспешил туда.

Когда заглянул за угол, увидел… Петю. И он был не один.

Петя дрался с каким-то немцем. Вместе они копошились в снегу, пыхтели и шипели от натуги. Причём немец оказался сверху. Он схватил Петю за комбез на плече, вытянул правую руку, вооружённую каким-то мёрзлым поленом, пытаясь добраться до заряжающего. Петя же яростно сопротивлялся, перехватив его руку.

Я щёлкнул затвором ППШ.

Немец тут же спохватился. Поднял голову. Лицо у него было худое и серое от холода. На носу и щеках проступили тёмные пятна лёгкого обморожения. Шлема он тоже не носил. Вместо этого прятал голову под грязной шерстяной балаклавой.

Немец изменился в лице, когда увидел меня. Небольшие глаза его округлились.

— Руки, — бросил я, кивнув на него стволом пистолета-пулемёта.

Немец испуганно отстранился от Пети, выбросил поленце. Заряжающий тут же принялся что есть сил отползать от фашиста.

— Сукин сын, — борясь с собственным дыханием, зло пробормотал Петя, когда выбрался из-под немца. — Падлюка…

Немец же поднял руки. Одет он был неважно. Серая, тонкая шинель была распахнута на теле, под ней виднелся грязноватый полевой мундир. На шею фашист намотал толстый шерстяной женский платок. Чёртов мародёр, скорее всего, отнял его у кого-то из местных жителей.

Но больше всего моё внимание привлекла знаменитая пряжка на ремне, которым перепоясался немец. «Gott mit uns» — гласила она. «С нами Бог».

Пусть и был я атеистом, но всё же отметил про себя, что фашист совершенно не похож на человека, который пришёл с Богом. Да и, откровенно говоря, на человека-то он сейчас не сильно походил. Ни дать ни взять — загнанный зверь.

Петя уселся в паре метров от немца, принялся переводить дыхание.

— Я смотрю, — хмыкнул я, — ты тут нашёл себе дружка.

— Да пошёл бы к чертовой матери такой дружок… — выпалил заряжающий. — Попался… Попался мне на краю деревни… Я его, суку такую, в плен взял. К танку повёл. А он сделал вид, что упал. Я ну его поднимать, а он как огреет меня поленом! Падла!

С этими словами Петя поднялся. Но я не смотрел на него. Вместо этого наблюдал за немцем.

Фашист сидел на коленях, чуть опустив голову. Лицо его казалось бесстрастным, лишь губы слегка подрагивали, да туда-сюда бегали зрачки. Посматривали куда-то правее. Он, казалось, весь напрягся, словно пружина.

— Ну лады, — отдышался Петя, — давай отведём его к танку, а там подумаем, что с ним делать.

Петя шагнул было к немцу, но я тут же остановил его.

— Стой. Где твой пистолет?

— Чего?

И тут немец бросился вправо, пытаясь найти что-то в снегу. Я выстрелил.

ППШ протрещал короткой очередью. Пунктиром взбили сначала снег, а потом бок и спину фашиста. Тот так и грохнулся на землю, проломив мёрзлую корку. Шевельнулся разок и затих.

Я опустил ППШ. Под ошарашенным взглядом Пети прошёл к телу фашиста и толчком ноги перевернул его на живот. В скрюченных пальцах немец всё ещё сжимал револьвер. Это был Петин наган.

Я нагнулся, выдернул наган из пальцев трупа.

— На, — сказал я, подходя к Пете и протягивая ему револьвер.

Он не ответил мне. Просто взял оружие и уставился на него ошарашенным взглядом.

Я же вытянул из кармана ватника его танкошлем. Хлопнул им о грудь Пети.

— И это тоже.

Он медленно прижал шлемофон к себе, поднял на меня взгляд. Пару мгновений мы смотрели друг другу в глаза. Во взгляде Пети я заметил полнейшее смятение.

Однако я ничего не сказал ему сразу. Просто пошёл к танку и бросил на ходу:

— И не теряй ничего больше. И не убегай.

Петя молча поспешил за мной.

— Никогда не знаешь, — продолжал я, — где окажется враг и что будет у него на уме.

— Витя! Ты стрелял⁈ Что такое⁈ — крикнул нам Сидорович.

Когда мы шли к танку, увидели, как навстречу бегут мехвод с Никитой. Оба красные от мороза и бега. Оба с наганами наготове.

— Пётр Батькович, — бросил я, когда мы встретились, — изволили друга себе найти.

— Чего⁈ — удивился Сидорыч, переводя дыхание. — Какого друга?

— У Пети спроси, — кивнул я на Петю через плечо.

Сидорыч глянул на заряжающего холодным, полным отеческой строгости взглядом. Никита же, как всегда, молчал и только взирал на всё это с удивлением и полнейшим непониманием.

— Да… — Петя неожиданно смутился. Казалось, всякая спесь, которую он мне так старательно демонстрировал, просто выветрилась из молодого заряжающего. — Да я на немца наткнулся. Недобитка, видать. От своих отстал.

— И что? — нахмурил густые брови Сидорыч.

— И…

— Ну?

— И Витя его того. Застрелил.

И Сидорыч, и Никита почти синхронно уставились на меня. Петя же смотреть не спешил. Только стыдливо опустил взгляд.

— Он больше не будет чудить, — сказал я и бросил ППШ Никите.

Радист-пулемётчик неуклюже поймал пистолет-пулемёт. Чуть было не уронил его, но всё же удержал на локтях.

— Ведь не будешь же, а? Петя? — глянул я на заряжающего хитровато.

Тот засопел. Сжал губы. Что-то пробубнил.

— Чего? Не слышу, — строго, даже по-офицерски строго спросил я.

Мехвод и радист от такого моего тона аж переглянулись.

— Не буду… — громче буркнул Петя.

— Ну вот и хорошо, — ответил я и направился к танку.

Экипаж остался за моей спиной. Лишь спустя мгновение я услышал, как Сидорыч сплюнул и зло процедил:

— Ну и дубина ты, Петя. Ну и дубина…

— Никита! — крикнул Сидорыч, — тащи ключи! Ща буду гусеницу натягивать!

— Ага!

Пока Сидорыч сапёрной лопаткой скрёб броню, чтобы очистить колпак, защищающий кривошип направляющего колеса, радист подбежал к ящику, стоящему на надгусеничной полке. Я как раз грузил туда ломы.

— Мне надо… — буркнул он.

— На, — сказал я, доставая и протягивая ему трубчатый и натяжной ключи.

— Ага! Спасибо! — улыбнулся он и убежал к носу танка.

Тут, со стороны кормы, подошёл Петя. Он молча приблизился и опёрся спиной о полку. Я заметил, что он нёс фляжку с водой.

— Будешь? Пока не замёрзла. — Помявшись, спросил он и протянул мне фляжку.

Я взял её. Поболтал в руке. Потом открыл, принюхался. Внутри оказался ни что иное, как самогон. И никакой воды. Не моргнув и глазом, я отпил глоток. Почти сразу стало теплей.

При этом я и бровью не повёл.

Петя хмыкнул.

— Не вышло шутки, — грустновато констатировал он.

Я молча вернул ему фляжку.

Пока я укладывал в ящик кувалду, Петя просто стоял рядом и молчал. Но я понимал — он явно хотел мне что-то сказать. Только не решался.

— Лихо ты мне приложил, — натужно хохотнул Петя, потерев припухшую щёку, — прям как надо.

Я снова промолчал. Уложил лом, и он загрохотал об остальные инструменты.

Петя вздохнул.

— Ты это… — вдруг заговорил он. — Спасибо. Ну… За немца…

— Пожалуйста, — ответил я и глянул на него.

Петя молчал, сжимая и разжимая губы. Взгляд его усталых глаз смотрел в мёрзлую землю.

— Надо было послушать Сидорыча, — вздохнул он снова. — Не идти никуда.

Я смолчал.

— Сидорыч… Он умный мужик, — наконец Петя глянул на меня. — Единственный с нашего экипажа, кто в танке горел. И выбрался. Один. Зря я его не послушал.

Мы чуть-чуть помолчали.

Где-то в носу танка бухтел и ругался Сидорович. Откручивал болты колпака.

— Дай-ка ещё глотнуть, — сказал я Пете.

Он улыбнулся мне. Протянул фляжку. Я сделал глоток. Когда вернул её Пете, глотнул и он.

— Ты правда ничего не помнишь, а? — спросил Петя тихо.

— Правда.

Он вздохнул.

— Знаешь же, что будет, когда вернёмся.

— Знаю.

Петя прочистил горло.

— Знаешь что? Ты мужик нормальный. Прости, что сначала я тебя задирал. Я со всеми поговорю, когда назад ехать будем. Мы всем экипажем за тебя поручимся перед особистом.

Я улыбнулся Пете.

— Спасибо.

— Да это тебе спасибо, — он тоже показал мне не очень ровные зубы в улыбке. — Без тебя черт знает что с нами было бы.

В этот момент мне подумалось, что пусть я и попал в прошлое, но оказался там, где надо. И когда надо. Уж не знаю я — то, что судьба дала мне второй шанс прожить жизнь заново, это награда или наказание.

Но я стойко решил думать, что новая жизнь для меня — это именно первое. Что у меня появился шанс на новую молодость. И что теперь я смогу прийти на помощь своей стране в самые тёмные для неё времена.

И уж я ей точно пригожусь. Пригожусь, может быть, простым рядовым танкистом. А может быть… В общем, чего загадывать? Родина в опасности. И стоять в стороне я точно не стану.

Чего бы мне это ни стоило.

— Ну всё, гусеницу я натянул, — голос Сидорыча вырвал меня из собственных мыслей.

Мы с Петей почти синхронно повернули головы и увидели, как мехвод с радистом идут к нам из-за носа танка.

— Поедет, машинка-то? — спросил Петя.

— Поехать-то поедет… — Сидорыч задумался. — Но далеко ли… Чёрт его знает…

— А что такое? — Петя нахмурился.

— Левая цепь у нас теперь короче, чем правая, — кивнул я.

— Догадался? — мехвод хмыкнул. Потом глянул на Петю: — Мы трёх траков лишились. А в ЗИПе у нас был только один. Чтобы натянуть гусеницу на катки, пришлось кривошип ленивца далеко в борт загнать. Да и всё равно, гусеница натянутая как струна.

— Ну так ослабь, — пожал плечами Петя.

— От какой ты у нас умный! — язвительно ответил ему Сидорыч. — Ослабь. Куда ослаблять-то? Ленивец до упора в крайнем положении!

— Ну и что делать? — пожал плечами Петя.

— Если на пень налетим, — продолжил мехвод, — или на какую-нибудь особо оледенелую кочку, то всё. Баста. Снова разуемся.

— И что ты предлагаешь?

— У меня на прежнем танке такое было, — Сидорыч задумался. — Наехали на мину. Четыре трака пришлось выкинуть! Еле дотянул до своих. Чуть бортовой фрикцион не сжёг. А тут… Тут вообще швах… Благо, там у нас два трака запасных было. Не один, как сейчас.

— Хочешь сказать, — Петя нахмурился, — что до своих мы не доберёмся?

— Как повезёт, — развёл руки мехвод. — Мож, мы щас только тронемся, и гусеница лопнет!

Все мрачно задумались.

— Не всё так плохо, — покачал я головой.

— Чего? Не плохо? — глянул на меня мехвод.

— Может, дотянем. Если трогаться будешь не рывками, а в натяг, обходить любые бугры и кочки, а задний ход пользовать только в крайнем случае, уж как-нибудь доедем.

Мехвод снова задумался.

— Легче сказать, чем сделать… — пробурчал он. — Но идея, в целом, неплохая.

— Только ленивец, скорее всего, будет сильно греться, — заметил я. — Придётся останавливаться каждые пару километров. Ступицу проверять. Ждать, пока остынет.

— Хм… — Сидорыч с хрустом почесал подбородок. — Аккуратность и порядок. Уже звучит как план.

Он глянул на меня.

— А ты, парень, голова. Из этой заварушки нас вытащит дисциплина! Хе-хе! Слышь, Витя. А ты кем раньше был, говоришь? Ну… Кем на танке служил? Больно много ты тонкостей знаешь!

— Не помню я, Сидорыч, — я хитровато улыбнулся мехводу. — Совсем не помню.

— Ну что там? Нормально⁈ — крикнул мне Сидорович, когда я забрался в башню танка.

— Пойдёт! Ехать можно! Ступица едва тёплая!

Мы ползли медленно. Сидорыч не позволял танку двигаться быстрее десяти-двенадцати километров в час. И пусть до расположения 114-й отдельной танковой бригады, к которой принадлежал экипаж машины, оставалось каких-то восемь-десять километров, дело осложняла погода.

Быстро стемнело. Начался серьёзный снегопад. Мокрый, противный снег залеплял танку фары и триплексы. Мехводу то и дело приходилось выбираться из танка, чтобы их очистить.

Иначе разглядеть, куда мы идём, было просто невозможно.

А ехать с открытым люком никто не горел желанием. Сильно обзор это не увеличило бы, зато с улицы задувало бы как надо.

Каждый неверный поворот, каждое лишнее движение грозило наездом на спрятавшийся под снегом пень или бревно. А может быть — просто в неудачную яму.

И тогда всё. Встанем окончательно.

И тем не менее, минут через сорок после отъезда мы выбрались на какую-то дорогу.

Машина какое-то время шла нормально, а потом тряхнуло.

Сидорыч выругался матом, дёрнул рычаг. Танк накренился, словно бы заваливаясь на бок, но Сидорыч умудрился вывести его на ровную поверхность. Жаркое от двигателя, тесное нутро танка тут же наполнилось вонючим запахом горелой пластмассы и масла.

Мехвод выключил двигатель.

— Ты чё творишь, Сидорыч⁈ — закричал на него Петя. — Куда попёрся⁈

— Что⁈ — Сидорыч обернулся. — Мож, сам за эти чертовы рычаги сядешь⁈ Язви их в корень!

— Тихо вам, успокойтесь, — сказал я с командирского места. — Сидорыч, что такое?

— Да не видно ж ни черта! Мы, видать, чуть с насыпи дороги не съехали! Ну и пришлось… Выруливать…

— Да ты бортовой фрикцион пожег! — закричал Петя. — Слышишь, завоняло⁈

— Мож, ты всё-таки присядешь за рычаги, умник⁈ — ответил Сидорыч. — Ну давай, сука, попробуй! Посмотрим, что ты сам пожжёшь!

— Тихо вам, — строже сказал я.

Петя, сидевший на своей кулисе, упёрся в меня хмурым и раздражённым взглядом. Но смолчал.

— Надо глянуть, что с гусеницей. Не порвалась ли.

С этими словами я отворил люк танка. В лицо тут же ударил холодный ветер. Крупный мокрый снег принялся лезть в глаза.

Я выбрался из башни. Прыгнул на моторный отсек. Потом вниз.

Машина наискосок стояла полубоком. Обойдя её со стороны кормы, я заметил, что мы и правда проехали по краю. На склоне насыпи остался глубокий след левой гусеницы.

Вокруг было темным-темно. И всё же справа от дороги, метрах в пятидесяти, я заметил какое-то небольшое строение. То ли это проглядывал в темноте какой-то сарай, то ли амбар.

Мда… Сидорыч молодец. Был бы у нас не такой опытный мехвод, он бы точно спустил танк с насыпи, и не только носом землю клюнул, но и всем орудием.

Осмотрев гусеницу, я даже в темноте понял, что она цела. Разутый танк распознать несложно.

— Ну что там⁈ — крикнул мне Сидорыч. — Цела⁈

— Цела, — я подошёл к носу танка.

— Ну хоть с гусеницей всё нормально. А вот что там с фрикционом, чёрт его знает!

— Надо дать ему остыть, — решил я. — Может быть, диски и не повело.

— Может быть, — кивнул Сидорыч.

Я задумался. Осмотрелся. Черным-черно вокруг. Дальше тусклого света танковых фар ничего не видно. Да и в нём, кроме сплошной стены падающего снега, ничего не разглядеть.

— Так дело не пойдёт, — покачал я головой.

— А? Чего?

— Не доедем, — сказал я. — В такой видимости точно где-нибудь траки порвём.

— И что делать? — нахмурился мехвод.

— А вон, — я кивнул вдаль, на амбар.

Сидорыч подался вперёд. Запыхтел и с трудом выглянул из люка.

— Можно там переночевать, — сказал я.

— А танк? — он обернулся, глянул на меня.

— Будем дежурить возле него. Все по очереди. Смена — два с половиной часа. А с рассветом попробуем двинуть дальше.

Сидорыч вздохнул.

— Ну… Ну, мож, оно и верно. В такой темени проще застрелиться, чем машину вести.

— Ну и хорошо, — я кивнул. — Тогда собираемся. Первым на дежурство заступлю я. А остальные пускай пока отдыхают.

Утром я проснулся первым.

Солнце ещё не встало, лишь сумерки серели вокруг. Я выбрался из-под ватника и брезента, которым мы накрылись.

Ночевать пришлось вместе, чтобы не замёрзнуть. К счастью, в амбаре было сено. Мы сгребли его в кучу, накрыли брезентом, улеглись и укрылись ватниками. А потом — оставшейся половиной брезента.

Когда я выбрался из нашего лежбища и вытянул свой ватник, то заметил странное.

Сидорыч и Петя спали, жались друг к другу спинами. Но самое интересное — Петя спал между Сидоровичем и Никитой.

То есть все танкисты дрыхли. И на часах никого не было.

Я заторопился прочь из амбара. Заскрипел воротной, чтобы выйти наружу.

— А? Чего? — послышался сонный голос Пети. — Чего такое?

Остальные танкисты зашевелились. Сидорыч запыхтел.

Оказавшись на улице, я первым делом взглянул на дорогу. Туда, где мы оставили танк.

И нахмурился.

— Э! Подъём! — обернувшись, крикнул я.

Танкисты зашевелились ещё активнее. Сидорыч поднялся. Протёр глаза.

— Чего такое? Уже рассвело?

— М-м-м… Щас… Щас, встаю уже… — забормотал Петя, силясь подняться.

— Кто последний стоял на часах? — строго спросил я.

— Чего? — сонный взгляд Сидорыча обрёл ясность.

— А че? Пожар? Горим? — Петя тоже уселся на брезенте.

— Кто последний стоял на часах? — повторил я.

— Не знаю, — Петя пожал плечами. — Я сдал Сидорычу. Меня Никита должен был разбудить.

Я глянул на Никиту. Радист дрых, как младенец.

— А че такое? — нахмурился Сидорыч, чуя что-то неладное.

— Танка нет, — ответил я и холодно посмотрел на мехвода.