Глава 10

Я продолжал прижимать ее к себе и смотрел в темноту. Чувствовал руками, как содрогается ее спина от беззвучного, тихого, какого-то бессильного плача.

— Т-с-с… Т-с-с, — прошептал я, — хорошо все будет. Хорошо.

Девушка моих слов будто бы даже не заметила. Просто не отреагировала на них, словно бы я ничего и не сказал. Она просто продолжала тихо плакать.

Я поджал губы. Задумался.

Кем бы ни была эта девчушка, она явно меня узнала. Вернее… Узнала того, в чьем теле я очутился, когда попал сюда. В сорок первый год.

Но… Кто она? Сестра мне теперь? Подруга? Просто соседка, у которой теперь, в целом мире, не осталось никакого знакомого лица, кроме моего?

И кто теперь я? Как звать меня на самом деле? Как у меня фамилия? Почему я очутился именно в теле этого парня?

Хотелось бы узнать. Да разве ее выспросишь? Да и девчушка была в настоящем шоке. И ей самой требовалась помощь. Бросать ее тут, в этой полумертвой деревне, было нельзя.

А все остальное, включая тайну моей собственной, новой личности, что стояла сейчас передо мной, могло пока подождать.

— Пойдем, — сказал я, — пойдем наружу. А то замерзнешь.

С этими словами я попытался помочь ей подняться на ноги. Закинул ее руку себе на шею и попытался приподняться, но девушка лишь всхлипнула, сильней ко мне прижалась, утягивая меня обратно к земле тяжелым грузом.

Она казалась худой и слабой, но вцепилась и тянула так, будто весила гораздо больше, чем на самом деле.

— Ладно-ладно, — напрягся я. — Сейчас. Погоди.

Я аккуратно взял ее на руки, стараясь, чтобы ватник не мешался. А потом поднялся. Этого она, казалось, не заметила даже. Будто бы единственное, что ей нужно было сейчас, — это прижаться к моей груди.

— Т-а-а-к… Т-а-а-а-к, — шептал я, успокаивая ее звуком собственного голоса, — голову аккуратней. Вот так.

Я пошел на свет, стараясь не спотыкнуться и не поскользнуться в этой темноте.

Когда добрался до света, тут же увидел лица танкистов и старика. Они заглядывали внутрь погреба. На чумазых лицах экипажа и обветренном лице деда горели удивленные глаза.

— Сейчас, сейчас, — сказал я, аккуратно ступая по ступеням.

— Сейчас я помогу! — сказал Петя и тут же полез вниз.

— Стой, — бросил ему я. — Не надо.

Но он не слушал, чуть спустившись, он попытался взять девушку на руки, чтобы поддержать. Почувствовав это, она пискнула, потом закричала, забила ногами в воздухе, замотала головой. Вцепившись мне в спину, она прижалась так, что даже воздух на миг из груди вышел.

Петя отпрянул от нее так, будто девчушка была горячей, словно раскаленная балка.

Девушка же, как только почувствовала, что ее у меня никто не отнимает, чуть-чуть успокоилась. Перестала кричать и вырываться, но плач ее больше не был беззвучным. Она тихо, бессильно всхлипывала, уткнувшись носом мне в грудь.

— Говорю ж, — холодно глянул я на Петю поверх головы девушки, — не надо.

— Да я… Я ж помочь хотел, — удивленно поднялся он на одну ступеньку.

— Знаю. Но я сам.

Он выбрался из ямы, и я медленно и аккуратно вынес девушку на свежий воздух.

Танкисты уставились на этот укутанный в чужой ватник беззащитный комок тяжелыми взглядами.

— Надо ее в избу, — сказал я, глядя на них. — Где хоть чуть потеплее.

— Я знаю, что ты уже задумал, — хмуро проговорил мехвод, прикуривая самокрутку. — И знаешь что? Как по мне, очень это плохая идея.

Я нашел его во дворе. Он стоял на протоптанной тропинке у покосившегося набок сарая и курил. Петя и Никита остались в избе. Пытались обхаживать больную девчонку.

Петя вызвался заварить немного горячего чая, чтобы ее отогреть. Никита ему в этом помогал. Девочку же усадили на лавку у стены и укутали нашими ватниками.

Она так и не проронила ни слова. Лишь пугалась, когда к ней кто-нибудь подходил. Кто-нибудь, кроме меня.

— Я тебе еще ничего не сказал, Сидорыч, — хмыкнул я. — А ты уже в штыки.

— Ты ж знаешь ее? — обернулся он. — Какая-то твоя родня?

Я нахмурился. Поджал губы. И не ответил ему.

— В танке места нету, — продолжил Сидорыч. — Куда ее пристроить? И так Федя там уже лежит… А ее куда девать будем?

— Значит, ты хочешь ее тут оставить, — не спросил, а констатировал я.

— Да пойми же, — он повернулся ко мне всем телом. — Опасно это! Ее надо сажать в боевое отделение! Иначе замерзнет! А это значит, кому-то из экипажа придется ехать на броне десантом! А если засада? Если враг? Тут везде фашисты шастают! Ты сам стрельбу слыхал, когда мы останавливались час назад! И что тогда будет? А я тебе скажу что! Погибнем мы! И девчонку погубим. Вот что!

Он отвернулся, поджав губы. Потом вложил в них самокрутку. Затянулся.

— Ты же сам знаешь, — уже тише проговорил он. — Я никакое не чудовище. Мне тоже ее жалко, сил нет никаких. — Он глянул на меня. — У меня дочка, чуть помладше нее. Ну так это что значит? Что надо танком рисковать? Экипажем? Война идет. Сколько таких девчонок по всей стране? А сколько еще будет, если мы все силы не приложим, чтобы гадину эту черную с нашей земли выдавить?

Я покивал.

— Складно говоришь. Мудро.

Он вздохнул.

— Давай вот не надо. Я себя чувствую так паршиво, что сил нет. Да и с утра кости ломит. Нету от них никакого спасу.

— Никто из экипажа снаружи не поедет, — тихо сказал я.

Он нахмурился.

— Это… Как?

— Потому что снаружи поеду я, — сказал я Сидорычу прямо в глаза. — А я — не из вашего экипажа.

Танк гудел двигателем, застыв на дороге. У его носа стояли Сидорыч, Петя и Никита. Сидорыч и Петя спорили, кричали что-то друг другу, размахивали руками.

— Сынок, — раздался у меня за спиной голос старика.

Я обернулся.

Дед торопливо, но аккуратно сошел вниз по невысоким ступеням. Медленно направился ко мне.

— Уезжаете? — спросил он тихо.

— Пора, деда, — ответил я ему.

Он вздохнул.

— А чего хлопцы твои спорят? — снова спросил старик, кивая на танкистов.

Я промолчал.

— А я и так знаю, чего они спорят, — уже тише проговорил он. — Спорят, забрать ли девчушку аль тут с нами оставить.

Я снова ему не ответил.

Дед поджал крупные морщинистые губы. Покашлял.

— Рад я, что вас повстречал, молодчики, — проговорил он тихо. — Очень рад. Уж давно я славянского лица не видал. Только немецкие. А тут вы с вашей добротой. Спасибо вам, что приехали.

— Да будет тебе, отец, — отозвался я. — Не за что.

Он помялся немного, попыхтел, будто бы желая, но не решаясь что-то сказать. А скорее всего — о чем-то попросить.

Ведь я знал, о чем.

— Может… Может и неприлично вас об этом выспрашивать, — наконец заговорил старичок, — но… Но не можете ли вы с собой девчушку увести?

Я опустил взгляд. Глянул на него. Сгорбленный старик смотрел на меня сверху вниз своими припухшими влажными глазами. В них стоял один немой вопрос — «Да? Или же нет?»

— Я стар уже стал, — выдохнул он. — Уж не знаю, сколько мне на белом свете еще жить. Марфуша моя болеет. Но у ней хоть дочки в городе учатся. — Он покашлял. — Есть кому вместо нас еще на этом свете жить.

Старик замолчал.

Я наблюдал за тем, как Петя что-то втолковывал Сидорычу. Тот же непрерывно курил и зло плевался себе под ноги.

Они тоже спорили о девочке. Спорили, несмотря на то, что я уже все давно решил.

— А она… Эта найденушка… — проговорил старик негромко. — Она совсем одна-одинешенька. Ей еще жить да жить. Ей еще самой детей растить. — Он снова поднял на меня взгляд. — Пожалуйста. Возьми ее с собой, внучок. Чтоб она не здесь… Чтоб она жила еще.

— Не переживай, отец, — немного помолчав, сказал я, а потом похлопал его по костлявому плечу. — Все уже решено. И все будет хорошо.

С этими словами я обернулся и пошел к избе.

Лесной заградительный пост встретил нас нацеленным в лоб тупым рылом сорокапятимиллиметровой пушки.

Из заснеженного окопчика выскочили два обледенелых бойца в белых маскхалатах. Оба были вооружены СВТ.

До расположения бригады мы добрались относительно спокойно. Девочку усадили на место радиста-пулеметчика, а Петя с Никитой ехали в башне.

Я же остаток пути проделал на броне. Укутался в ватник потеплее, натянул перчатки и ушанку, что отдал мне Сидорыч. Благо, ветер бил в нос танку, и башня неплохо от него защищала. Потому подмерз я не сильно.

Да и, признаться, поездка на ледяной броне была самой незначительной моей проблемой.

Я встал на моторном отделении. Поднялся, осматривая часовых.

Те тут же всполошились. Подняли винтовки.

— Свой он! Свой! — крикнул Сидорыч, когда заглушил двигатель и высунулся по пояс из люка.

Он, сорвав шлемофон, сипло заорал им что-то, потрясая красноармейской книжкой.

Откинулся люк башни. Из него высунулся Петя.

— Здоров, мужики! — крикнул он часовым. — Ну че? Так и будем тут стоять, или что? Мы задницы отморозили, сил нету!

— Обожди, — сухо ответил один из красноармейцев, проверяя документы мехвода.

— Какой обожди! У нас тут в танке мирные люди! Мерзнут же!

— Вот этот, что ли, — кивнул на меня часовой.

Петя обернулся. Как-то озадаченно глянул на меня.

— Девочка, — ответил я вместо него бойцу, — контуженная, наверно. Ей нужно в госпиталь.

— А ты кто такой? — бросил мне часовой. — Документы есть?

— Ей нужно в госпиталь, — повторил я. — У нее признаки обморожения.

— Сойти с машины, — часовой сорвал винтовку с плеча, — быстро!

Потом он обернулся и крикнул своему компаньону:

— Серега! Доложи!

— Есть! — бросил тот и ушел за шлагбаум, представлявший собой тяжелое бревно. А потом куда-то убежал.

— Сойти с машины, — повторил часовой.

— Витя… — зашептал мне Петя, — ты что? Скажи ему тоже, что воентеху тогда сказал!

— Врать нельзя, — покачал я головой. — Все равно узнают. Тогда будет хуже.

— Да они ж тебя за шпиона примут!

— Все будет хорошо, — я хлопнул Петю по плечу. — Не ссы. Выкручусь.

С этими словами я спрыгнул с танка на землю.

— Ты оставайся тут, — кивнул часовой винтовкой, — а вы проезжайте!

— Э! Это как⁈ — высунулся Сидорыч из люка. — Он с нами!

— Он — не установленное лицо! Таких приказано задерживать!

— Да он нас из-под огня вытащил! — возмутился Сидорыч.

— Если б не он, — добавил Петя с башни, — мы б уже замерзли черт знает где по дороге!

Боец зыркнул на Петю. Было видно, что он сомневается, однако молодое его лицо оставалось жестким.

Сидорыч, пыхтя, выбрался из танка. Подбежал к часовому.

— Ну будь ты человеком, дружище, — заговорил он и указал на меня. — Ему медаль надо, а не задерживать! Он…

— Все нормально, Сидорыч, — перебил я мехвода. — Я разберусь.

Мехвод зыркнул на меня. Потом снова на часового.

— Эх ты… — бросил мехвод и сплюнул. Пошел к танку.

— У меня приказ! — как бы пытаясь оправдаться, бросил ему в спину часовой.

— Понимаю, — я кивнул ему. — У тебя свой приказ. У них свой. Небоись. Сопротивляться не буду. Так сдамся. Но говорю сразу — танк сейчас уводить нельзя.

— Это кто ж так решил? — кивнул мне красноармеец. — Ты, что ли?

— В танке раненая девочка, — невозмутимо ответил я. — И если не хотите с ней лишних проблем, в госпиталь доставить ее придется мне. Собственными руками.

— Чего? — боец нахмурился.

— Она никого, кроме Вити, к себе не подпускает! — крикнул с брони Петя.

Красноармеец помялся, переводя взгляд с меня на Петю и обратно.

— Мое, — уже не так решительно, как раньше, начал он, — мое дело на часах стоять. А щас старший придет, он разберется.

— Ну тогда давай ждать твоего старшего, — пожал я плечами.

Их приближение я сначала только услышал.

В морозном хрустальном воздухе отчетливо разнесся тяжелый, мерный скрежет — так уверенно, четко шагают по обледенелому насту люди, привыкшие к фронтовым будням.

Из-за густых, заваленных снегом сосновых лап показались трое. Первые два — конвойные из комендантского взвода охраны бригады. Рядом шел третий — часовой в белом маскхалате.

Шли они ходко, слаженно, держась на дистанции трех шагов друг от друга — фронтовая привычка на случай внезапной вражеской очереди.

На ходу бойцы из комендантского взвода казались огромными, неуклюжими из-за намотанного на них тряпья. И все же двигались они с опасной, звериной легкостью людей, привыкших ходить в атаку и драться в траншеях.

Старший конвоя был хмурый, жилистый мужик лет сорока пяти с лицом, похожим на дубленую кожу. Он был одет в длинную пехотную шинель серого, грубого сукна.

Шинель на коленях и полах заскорузла от грязи и застыла колом на усилившемся морозе. Поверх неё боец туго затянул брезентовый ремень с массивной латунной бляхой.

Шапка-ушанка бойца была густо покрыта изморозью.

Из-под расстегнутого крючка воротника виднелся выцветший воротник гимнастерки с черными суконными петлицами без единого кубаря. Старший конвоя был рядовым, но сразу видно — опытный, матерый мужик. За плечом у него уныло покачивался примкнутый к винтовке Мосина четырехгранный штык.

Второй, шедший чуть позади — парень помоложе, лет двадцати, со злыми, воспаленными от недосыпа глазами — был одет в стеганую телогрейку защитного цвета. Поверх ватника на брезентовом ремне у него висел ППШ.

Тяжелый круглый «бубен» пистолета-пулемета тускло поблескивал вороненой сталью, а указательный палец парня в огромной, прожженной на костре трехпалой рукавице лежал прямо на спусковой скобе.

Парень даже на ходу держался настороже, косясь на кусты так, словно ждал засады.

От обоих конвойных за три метра разило густым фронтовым духом: застарелым кислым потом, махорочным чадом, сырой шерстью и горелым березовым дымом.

— Который тут? — старший конвойный остановился, хрустнув настом, и окинул меня тяжелым, оценивающим взглядом с ног до головы. Винтовку он с плеча не снял, но руку на ремне перехватил поудобнее. — Ты, что ли? Документы где?

— Там, — я указал взглядом на нос танка, но потом тут же снова заглянул в глаза старшему конвоя, — девчонка. Беженка. Ей нужна помощь.

— Он говорит, — поддакнул мне часовой, — что она испуганная. Кроме него, никого другого к себе не подпускает.

Старший конвойный засопел, выпустив носом плотный парок. Снова глянул на меня.

— Покажи, — бросил он.

Я направился к танку, махнул конвойным рукой, за мной мол.

Вместе мы приблизились к люку мехвода, у которого ждал Сидорыч.

Я кивнул старшему на люк.

Тот смерил меня настороженным взглядом. Потом медленно полез внутрь, но зацепился штыком за броню, забухтел что-то себе под нос и стянул винтовку с плеча. Заглянул глубже.

Потом потянулся к ней, но тут же одернул руку.

— Осторожней, — холодно бросил я.

Старший выбрался из люка. На его грубом лице появилось озадаченное выражение.

— И правда, девка… — бросил он.

— Сиротка? — спросил второй, что помоложе.

— Кожа да кости, — мрачно заключил старший. — Видать, снарядом пришибленная. Я к ней потянулся, поздороваться хотел, а она ну к броне жаться. Как котенок.

— Она подпускает только меня, — сказал я.

— Держи карман шире, — хмыкнул молодой конвоир, — думаешь, тебе тут у нас можно просто так шататься? А?

— Либо так, — я заглянул ему в глаза. — Либо вам ее придется из танка силой выдирать. А кто пойдет выдирать? Ты, что ли?

Парень явно смутился. Шмыгнул раскрасневшимся от мороза носом и, не выдержав мой взгляд, отвел глаза.

— Ну… Он в штатском, — вставил свои пять копеек молодой часовой, тот, что бегал за конвоем, — говорит, документов нету. А ежели шпион?

— Я тебе дам шпион, — насупился Сидорыч. — Да танкист он! Танкист! Знает, как с танком управлять! Если б не этот парень…

— Сидорыч, — спокойно прервал я мехвода, взглянув на него тяжелым взглядом.

Мехвод осекся. Сделал вид, что закашлялся.

— Давайте так, — продолжил я, глядя на старшего, — обыщите меня прямо тут. Я согласен отнести девчонку в госпиталь под вашим конвоем. А потом — ведите куда хотите. — Я качнул головой. — Бежать мне тут все равно некуда.