Глава 23

Воздух закончился. Или это у нас закончились силы, чтобы уничтожать друг друга.

Он отстранился первым. Резко, рывком, словно обжегся. Его грудь тяжело вздымалась, в глазах — черная бездна, в которой тонули и ярость, и что-то еще, чему я боялась дать название. Мои губы горели.

Секунду мы просто смотрели друг на друга. В салоне повисла оглушающая тишина, нарушаемая лишь тиканьем аварийки и шумом редких машин, пролетающих мимо.

Я провела тыльной стороной ладони по рту, стирая его след. Меня трясло. Не от холода — от осознания того, что я только что сделала. Я ответила ему. Я, которая пять минут назад готова была выброситься на асфальт, лишь бы не быть с ним, целовалась с ним так, будто это последний день на Земле.

Стыд ударил в голову горячей волной.

«Я плачу тебе, Кира. Естественно, я тебя использую».

Его слова снова зазвенели в ушах, перекрывая стук моего сердца. Я для него вещь. Дорогая, полезная, но вещь. А вещи не имеют права на чувства, на истерики и уж тем более — на этот безумный, наркотический ответ на его поцелуй.

Я задыхалась. Стены автомобиля, пропитанные запахом его парфюма и кожи, вдруг начали давить на меня, как пресс. Мне нужно на воздух. Подальше от него. Сейчас же.

Щелчок ремня прозвучал в тишине оглушительно громко.

Дамир дернулся, но я была быстрее.

— Не смей… — начал он.

Я распахнула дверь и буквально вывалилась из машины на обочину. Ноги подкосились, каблук подвернулся на гравии, но я удержала равновесие, хватаясь за холодный металл кузова.

— Кира!

Я не слушала. Рванула вперед, вдоль отбойника. Куда? Плевать. Хоть в лес, хоть в поле, хоть к черту на рога, лишь бы не видеть эти ледяные глаза, которые только что прожигали меня насквозь.

Ветер ударил в лицо, ледяной и отрезвляющий. Он сушил слезы, которые снова начали течь по щекам, но не мог остудить пожар внутри.

Я прошла, наверное, метров десять, спотыкаясь о камни, когда услышала, как хлопнула его дверь. Тяжелые шаги за спиной. Он не бежал, он шел. Уверенно, как хищник, который знает, что жертве некуда деться.

— Стой! — его голос перекрыл шум ветра. — Куда ты собралась? До города тридцать километров!

Я не остановилась. Шла, обхватив себя руками, чувствуя, как вечерний холод пробирает сквозь тонкое платье.

— Оставь меня! — крикнула я, не оборачиваясь. Голос сорвался на хрип. — Просто оставь меня здесь! Замерзну — твоя проблема решится! Не надо будет платить!

Он нагнал меня в два счета. Железные пальцы сомкнулись на моем локте, разворачивая к себе так резко, что у меня клацнули зубы.

— Хватит! — рявкнул он мне прямо в лицо.

— Руки свои убери, ирод долбанный! — заорала я, пытаясь вырвать руку, но с таким же успехом я могла бы пытаться сдвинуть бетонную стену. — Не прикасайся ко мне!

— Ирод? — его глаза сузились, превратившись в две ледяные щели. Он не ослабил хватку, наоборот, пальцы впились в мою кожу до синяков. — А ты кто? Камикадзе недоделанная? Ты хоть понимаешь, что ты творишь, дура⁈

— Я дура⁈ — меня накрыло новой волной бешенства. — Да, я дура! Дура, что села в твою машину! Дура, что поверила, будто ты человек, а не счетная машинка в дорогом костюме! Пусти меня!

Я замахнулась свободной рукой, метя ему в лицо, но он перехватил и её. Теперь я стояла, распятая его захватом, тяжело дыша, и ненавидела его так сильно, что перед глазами плыли красные круги.

— Ты сейчас же сядешь в машину, — процедил он сквозь зубы. В его голосе звенела сталь, от которой любой нормальный человек поджал бы хвост. Но я была не в том состоянии.

— Пошел ты! — выплюнула. — Я пешком пойду! Попутку поймаю! Под фуру брошусь! Но с тобой никуда не поеду!

— Под фуру? — он встряхнул меня, да так сильно, что голова мотнулась. — Прекрати нести чушь! Ты моя жена, черт возьми!

— Я твой товар! — заорала я, перекрикивая шум проносящегося мимо грузовика. Ветер хлестал меня волосами по лицу, но мне было плевать. — Ты сам сказал! Ты мне платишь! Так вот, сделка расторгнута! Забери свои миллионы и подавись ими! Я увольняюсь!

Дамир вдруг рассмеялся. Это был короткий, лающий, страшный смех.

— Увольняешься? — он резко дернул меня к себе, так близко, что наши носы почти соприкоснулись. — Ты не можешь уволиться, Кира. Ты продала мне год своей жизни. И я собираюсь получить этот год сполна. Каждую секунду.

— Ты больной ублюдок… — прошептала я, чувствуя, как от бессилия снова подступают слезы. — Тебе плевать на меня. Тебе просто нужно, чтобы твоя собственность не поцарапалась. Чтобы папочке было что предъявить!

— Мне нужно, чтобы ты заткнулась и включила мозг! — гаркнул он, теряя остатки самообладания. — Посмотри вокруг! Трасса! Лес! Куда ты пойдешь на своих шпильках? К маньякам? К волкам?

— Лучше к волкам! — я пнула его по голени острым носком туфли. — Они хотя бы честнее! Они жрут сразу, а не играют с едой!

Он зашипел от боли, но не отпустил. Наоборот, перехватил меня поперек талии, отрывая от земли, как нашкодившего котенка.

— Пусти! — я забилась в его руках, колотя кулаками по его спине. — Ненавижу! Пусти, животное!

— Всё, хватит демократии.

Он просто потащил меня к машине. Я упиралась ногами, скользила подошвами по гравию, материлась так, как не материлась никогда в жизни, вспоминая все слова, которые слышала от пьяных соседей в своем старом районе.

— Я выпрыгну! Клянусь, я снова выпрыгну! — визжала я, когда он подтащил меня к пассажирской двери.

— Попробуй, — он распахнул дверь и буквально швырнул меня на сиденье. — И я свяжу тебя ремнями. А рот заклею скотчем. Ты меня поняла?

Я попыталась вскочить, но он навис надо мной, упираясь руками в проем, блокируя выход своим массивным телом. Его лицо было перекошено от гнева, вены на шее вздулись.

— Сидеть, — приказал он тоном, которым усмиряют бешеных псов. — Еще одно движение в сторону ручки двери, и я за себя не ручаюсь. Я запру двери на детский замок или повезу тебя в багажнике, если придется. Ты меня услышала?

Я смотрела на него снизу вверх, грудь ходила ходуном. Мне хотелось плюнуть ему в лицо. Хотелось разодрать эту дорогую рубашку. Но в его глазах я увидела что-то такое… обещание. Он сделает это. Он действительно запрет меня.

— Будь ты проклят, Тагиров, — прошипела я, сжимая кулаки так, что ногти вонзились в ладони. — Чтоб ты сдох со своими деньгами.

— Взаимно, дорогая, — холодно бросил он.

Он со всей дури захлопнул дверь и быстрым шагом обошел машину.

Меня колотило. Зубы выбивали дробь, а к горлу подкатил горячий, стыдливый ком.

Господи, я ведь реально чуть не выпрыгнула. Как безумная. Как истеричка, которой место в палате с мягкими стенами.

Я закрыла лицо ладонями, пытаясь выровнять дыхание. Почему я такая? Почему всегда так?

Это мой проклятый характер. Моя бомба замедленного действия. Я могу терпеть бесконечно долго. Могу глотать обиды, улыбаться, когда больно, молчать, когда унижают. Я утрамбовываю все это внутри себя, слой за слоем, сжимая пружину до предела. Я терпела выходки клиентов в клубе, терпела безденежье, терпела скотское отношение Карима и холодность Дамира. Я была железной леди.

Но у любого металла есть предел усталости.

Когда пружина срывается — происходит взрыв. Я просто теряю контроль. У меня падает планка, и я перестаю видеть края. Я крушу, ломаю, бегу, уничтожаю всё вокруг, лишь бы выпустить этот яд наружу.

Так было всегда. Еще в детстве. Мама и братья знали эту мою черту. Когда меня доводили до ручки в школе или во дворе, я приходила домой и начинала швырять вещи, орать, биться в истерике. Мама никогда не пыталась меня утешать в такие моменты. Она просто скрещивала руки на груди, кивала братьям — мол, не лезьте, зашибет, — и они просто стояли и смотрели. Ждали. Ждали, когда я выдохнусь, когда демон выйдет, и я снова стану их любимой, адекватной Кирой. Они знали: меня нельзя трогать, пока я не прогорю дотла.

А Дамир полез. Он не стал ждать. Он схватил этот огонь голыми руками.

Я сидела, дрожа от ярости и унижения, и смотрела, как он садится за руль. Щелчок центрального замка прозвучал как приговор. Мы снова оказались в этой железной клетке вдвоем. Только теперь воздух между нами был не просто наэлектризован — он был отравлен.

* * *

Машина рвала пространство, пожирая километры асфальта, но внутри салона время словно застыло в густом, ядовитом желе.

Я сидела, вжавшись в дверь, обхватив себя руками так крепко, что ребра ныли. Меня трясло. Не от холода — печка работала на полную, — а от отходняка. Адреналин, который только что заставил меня драться с мужчиной вдвое тяжелее меня и целоваться с ним же до крови на губах, теперь схлынул, оставив после себя тошнотворную слабость и стыд.

Я скосила глаза на Дамира.

Он вел машину одной рукой. Вторая лежала на рычаге коробки передач, и костяшки пальцев были белыми, как мел. На его скуле наливался синяк — мой подарок. Нижняя губа была рассечена и припухла. Он выглядел так, словно только что вышел из бойцовского клуба, а не со своей свадьбы.

Его профиль был каменным. Но я видела, как дергается жилка на его виске. Он был в бешенстве. В таком холодном, концентрированном бешенстве, что мне стало страшно даже дышать слишком громко.

Мы въехали в город. Огни фонарей замелькали по салону, выхватывая из темноты наши искаженные лица.

— Куда мы едем? — прохрипела я. Голос был сорван.

— Молчи, — отрезал он, не поворачивая головы.

— Дамир, я хочу домой. К себе.

— У тебя нет «к себе», — рявкнул он, резко перестраиваясь в правый ряд. — Ты живешь у меня. По контракту.

— К черту контракт! После того, что случилось…

Он резко ударил по тормозам на светофоре, заставив меня клюнуть носом вперед. Повернулся ко мне. В его глазах была тьма.

— После того, что случилось, Кира, ты не выйдешь из моего поля зрения ни на секунду. Ты нестабильна. Ты пыталась выйти из машины на полном ходу. Ты думаешь, я отпущу тебя в твою халупу, чтобы ты там вскрылась или впала в кому?

— Я не собиралась вскрываться! Я просто хотела уйти!

— Способом камикадзе? — он усмехнулся, и это была страшная улыбка. — Заткнись, Ветрова. Просто заткнись. Мы почти приехали.

Машина нырнула в подземный паркинг его ЖК. Знакомая темнота, запах резины и бетона.

Он заглушил мотор. Щелкнул замок ремня безопасности.

Я дернулась к ручке двери, но он оказался быстрее. Он вышел, обошел машину и распахнул мою дверь прежде, чем я успела сообразить план побега.

— Выходи.

— Я не пойду.

— Кира, — он наклонился, опираясь руками о крышу и дверь, нависая надо мной. — У меня нет сил с тобой бороться. Я устал. Либо ты выходишь сама, либо я снова тащу тебя на плече, как мешок с картошкой. И поверь, в лифте есть камеры. Охрана будет в восторге.

Я, скрипя зубами, отстегнула ремень и вылезла из машины. Ноги были ватными, колени дрожали. Я сделала шаг и пошатнулась — каблук на одной туфле был сломан. Видимо, когда я вываливалась на обочину.

Чертыхнулась, накренившись. Дамир тут же подхватил меня под локоть. Жестко, поддерживая, но не давая вырваться.

— Не трогай меня, — прошипела я, пытаясь выдернуть руку.

— Иди ровно. Хромая невеста — плохая примета.

Мы дошли до лифта в гробовом молчании. Поднялись в пентхаус.

Едва дверь квартиры захлопнулась, отрезая нас от мира, я скинула сломанные туфли и швырнула их в угол прихожей.

— Ненавижу тебя, — сказала я тихо, глядя на его спину. — Ты самое ужасное, что случалось в моей жизни.

Дамир замер. Он медленно снял пиджак, бросил его на пуфик. Обернулся.

— Взаимно, — спокойно ответил он. — Но знаешь что? Ты жива. Ты стоишь здесь и орешь на меня. А не лежишь размазанным пятном на трассе. Так что свою ненависть можешь оставить при себе. Мне плевать.

Он прошел на кухню, открыл шкаф и достал бутылку виски и два стакана. Плеснул в один, потом подумал и налил во второй.

— Пей, — он подвинул стакан по столешнице в мою сторону.

— Я не буду пить с тобой.

— Это не предложение мира. Это медицинская необходимость. Тебе нужно снять стресс, иначе твой сахар снова устроит американские горки.

Я подошла к острову. Смотрела на янтарную жидкость. Руки все еще тряслись.

Взяла стакан и залпом выпила половину. Жидкость обожгла горло, заставив закашляться, но тепло тут же разлилось по желудку, немного ослабляя тугой узел нервов.

Дамир пил медленно, глядя на меня поверх стекла.

— Ты сделал это специально да? Из-за того что я вчера сказала?

Он поставил стакан, обошел кухонный остров. Медленно, как хищник, загоняющий добычу. Я инстинктивно выпрямилась, но отступать было некуда.

Дамир остановился в шаге от меня. Его глаза лихорадочно блестели, дыхание было тяжелым. Он провел ладонью по лицу, стирая усталость, но она въелась в его черты слишком глубоко.

— Ты… ты сводишь меня с ума, — выдохнул он, глядя мне прямо в глаза. — В тот день, когда я впервые тебя увидел, я подумал — идеальная. Та, что поможет мне выбесить отца, уничтожить брата и избавиться от Регины. План был прост. Но я не учел одного… что ты дьявол во плоти.

— Вот спасибо, — фыркнула я, салютуя ему стаканом. — Лучший комплимент от мужа в медовый месяц. Обычно говорят «ангел», но я и на повышение квалификации согласна.

— Не язви, — он шагнул вплотную, выбивая из меня воздух своим присутствием. — Ты прекрасно понимаешь, о чем я. Ты постоянно выводишь меня из себя, то ей платье не нравится, то она чешется в ЗАГСе, то одевается так, что придушить тебя хочется. И ты чуть не убила нас обоих на трассе.

— Я выполняла условия контракта! — огрызнулась я. — «Быть яркой», помнишь? «Выбесить всех». Я перевыполнила план!

— Ты уничтожила план! — рявкнул он, хватая меня за плечи. — Потому что по плану ты должна была быть послушной куклой с характером, а не гранатой с выдернутой чекой! Я не могу тебя контролировать, Кира! И это… это бесит меня больше всего.

Он встряхнул меня. Не больно, скорее от отчаяния.

— Я привык управлять всем. Акциями, людьми, рисками. А ты… ты как стихия. Я смотрю на тебя и не знаю, что ты выкинешь через секунду. Поцелуешь меня или ударишь. Спасешь или убьешь.

Я смотрела в его черные глаза и видела там своё отражение.

— А ты боишься, — догадалась я вдруг, и уголок моих губ пополз вверх в кривой усмешке. — Великий Дамир Тагиров боится, что не может просчитать девчонку из стрип-клуба.

Его взгляд метнулся к моим губам.

— Я боюсь того, что мне начинает нравиться этот хаос, — прорычал он глухо.

И прежде чем я успела придумать очередной язвительный ответ, он снова притянул меня к себе. Но на этот раз не было ни удара, ни боли. Он просто уткнулся лбом в мой лоб, тяжело дыша, словно только что пробежал марафон.

— Мне не нужны были отношения. Не нужны были эти сопли, чувства, истерики и риск очередного предательства…

Я перестала дышать. Вся злость, всё желание огрызаться вдруг исчезли, растворились в янтарной жидкости на дне моего стакана. Я смотрела в его глаза — черные, бездонные, в которых сейчас не было привычного льда. Там была рана. Глубокая, гноящаяся рана, которую нанесли ему самые близкие люди. Брат. Невеста. Отец.

Он не просто боялся, что я что-то выкину. Он боялся, что я стану еще одним ножом в его спине.

Я медленно подняла руку. Пальцы всё еще слегка дрожали, но я заставила себя коснуться его лица. Не ударить. Не оттолкнуть. Я положила ладонь на его щеку, чувствуя жесткую щетину и напряженные желваки.

Дамир замер. Он не отстранился, но его взгляд стал настороженным, как у зверя, ожидающего удара.

— Посмотри на меня, Тагиров. Посмотри внимательно.

Он смотрел. Его зрачки расширились, ловя каждое мое движение.

— Я продажная, да, — продолжила, не отводя взгляда. — Я взяла твои деньги. Я согласилась играть в эту комедию ради квартиры и инсулина. Я циничная, злая, и я могу вынести тебе мозг за две минуты. Но есть одна вещь, которую ты должен знать.

Я сделала паузу, чувствуя, как его дыхание обжигает мне кожу.

— Я не Регина. И я не твой брат. Я выросла там, где за предательство не просто перестают здороваться — там за это ломают ноги. У меня нет родословной, Дамир, и нет акций. Но у меня есть принципы.

Я подалась вперед, почти касаясь губами его губ, чтобы он услышал, чтобы поверил.

— Я не предам тебя. Никогда. Я могу ненавидеть тебя, могу орать, могу бить посуду. Но я не пойду к твоим врагам. Я не продам твои секреты Кариму, даже если он предложит мне все золото мира. Потому что я играю за свою команду. А сейчас моя команда — это ты.

Дамир молчал. Он смотрел на меня так пронзительно, словно пытался просветить рентгеном мою душу и найти там ложь. Его рука на моей талии сжалась так, что мне стало больно, но я не дернулась.

— Я не ударю в спину, — прошептала, вкладывая в эти слова всю свою искренность. — Я не предам.

Секунда тишины показалась вечностью.

А потом уголки его губ дрогнули. Напряжение в его плечах, которое, казалось, держало его весь этот бесконечный день, начало медленно отступать.

— Я знаю, — выдохнул он.

Моргнула, не ожидая такого быстрого ответа.

— Знаешь?

— Я был на террасе, Кира, — он чуть отстранился, чтобы видеть мое лицо целиком, и его пальцы скользнули по моей шее, поглаживая пульс. — Я слышал, как ты послала Карима. Слышал каждое слово. Про «скользкого червяка», про плесень… и про то, что я — настоящий мужчина.

Кровь прилила к моим щекам. Черт.

— Ты… подслушивал?

— Я наблюдал, — поправил он. В его глазах мелькнула тень той самой ухмылки, которая меня так бесила и одновременно притягивала. — И я видел, как ты отказалась от денег. От больших денег, Кира. Ради принципов. Ради… нас.

— Ради себя. Я просто не люблю грязь.

— Неважно, — он снова притянул меня к себе, уткнувшись носом в мои волосы. — Важно то, что в этот момент я понял: ты опаснее их всех. Потому что тебя нельзя купить. Тебя можно только…

Он не договорил. Он просто закрыл глаза и стоял так, прижимая меня к себе посреди огромной кухни, пока за окном шумела Москва. И в этом молчании, в тепле его тела, в запахе виски и усталости я вдруг почувствовала себя… в безопасности?

Странно. Мы только что чуть не убили друг друга. Но сейчас, когда он сказал «я знаю», между нами рухнула стена. Последняя баррикада.