Глава 33

Машина остановилась у старых, покосившихся ворот, выкрашенных в ядрено-зеленый цвет. Этот цвет всегда меня бесил, но мама купила пять банок по акции, и с тех пор наш забор сиял как радиоактивный кузнечик на фоне серого подмосковного пейзажа.

— Это здесь? — спросил Дамир, скептически оглядывая наш «родовой замок».

Дом был старым, деревянным, с пристройкой из кирпича, которую мои братья возводили три года, матерясь и проклиная кривые руки друг друга. По сравнению с пентхаусом Тагирова это выглядело как сарай для хранения его газонокосилок.

— Добро пожаловать в реальный мир, Нео, — хмыкнула я, пытаясь разглядеть свое лицо в зеркале заднего вида.

Губы припухли и горели, на шее расцветало красное пятно (вот же мстительный гад!), а волосы выглядели так, будто я ехала, высунув голову в окно. Что, в принципе, недалеко от истины. Я попыталась пригладить этот хаос, но быстро поняла, что без расчески тут делать нечего.

— Я выгляжу как женщина легкого поведения, которую покатали на тракторе.

— Ты выглядишь как женщина, которую хорошо… любили, — исправил Дамир, расстегивая ремень. — И перестань дергаться.

Мы вышли из машины. Воздух здесь был другим — пахло прелыми листьями, дымом из чьей-то бани и сыростью. Осенняя грязь тут же попыталась засосать мои кроссовки (слава богу, я не надела шпильки, иначе оставила бы их здесь навечно).

Дамир обошел машину и взял меня за руку. Его пальцы переплелись с моими — жестко, уверенно. Он оглядывал двор хозяйским, оценивающим взглядом: тут крыша просела, там забор заваливается. Я видела, как в его голове уже работает калькулятор и план реконструкции.

— Расслабься, Боб-Строитель, — шепнула я, сжимая его ладонь. — Мы здесь не для ремонта. Имей в виду: мои братья — это не совет директоров. Они простых путей не ищут и вежливости не обучены.

— Я справлюсь.

Мы прошли по скрипучим мосткам к крыльцу.

Сердце колотилось где-то в горле.

Я подняла руку и постучала.

Тишина. Потом послышались тяжелые шаги, от которых, казалось, вибрировали половицы в прихожей.

Замок щелкнул, и дверь распахнулась.

На пороге стоял Рома. Мой средний брат.

Он был огромным. Если Дамир был высоким и жилистым, как атлет, то Рома был похож на шкаф, который забыли вынести из спортзала. Широкий, квадратный, в майке-алкоголичке, открывающей забитые татуировками руки, и в трениках с пузырями на коленях.

Рома окинул нас взглядом. Сначала меня — с прищуром, оценивая мой растрепанный вид, опухшие губы и «творческий беспорядок» на голове. Потом перевел тяжелый взгляд на Дамира, который выглядел как инопланетянин в своем дорогом джемпере на фоне нашего облупившегося крыльца.

Губы брата растянулись в кривой ухмылке, обнажив щербинку между зубами.

— О, явилась, — пробасил он, лениво почесывая живот через майку. — Блудная дочь вернулась. Чего, бордель закрыли на санобработку, или тебе отгул дали за стахановский труд?

Я почувствовала, как Дамир рядом со мной мгновенно превратился в камень. Воздух вокруг него, казалось, затрещал от напряжения. Его пальцы выпустили мою ладонь, сжимаясь в кулак, и он сделал резкий, угрожающий шаг вперед.

Он не понимал. В его мире за такие слова бьют морду или уничтожают бизнес. Он воспринял это как прямое оскорбление, которое нужно смыть кровью.

Но я знала Рому. Это был его язык любви. Кривой, грубый, но любовь.

Я быстро выставила руку, упираясь ладонью в твердую, как бетонная плита, грудь мужа, останавливая его рывок.

— Тихо, Волков, свои, — шепнула я ему, чувствуя, как бешено колотится его сердце под моей ладонью.

Дамир замер, сверля Рому уничтожающим взглядом, но с места не сдвинулся.

Я повернулась к брату и расплылась в такой же наглой ухмылке.

— На повышение пошла, Рома. Теперь я там генеральный директор по связям с общественностью. А ты чего в проходе застрял? Раскабанел на маминых пирожках так, что в двери не проходишь, или просто забыл, как ноги переставлять?

Рома загоготал — громко, раскатисто, так, что с крыши, кажется, вспорхнули голуби.

— Язва, — с одобрением констатировал он, наконец отлепляясь от косяка и освобождая проход. — Мелкая, а яду на троих хватит. Заходите, чего встали? Предупреждаю мать злая.

Он посторонился, пропуская нас в темную прихожую, пахнущую старой обувью и жареным луком.

— А это что за франт с тобой? — кивнул он на Дамира, когда мы перешагнули порог. — Охрана? Или ты его в карты выиграла? Вид у него такой, будто он сейчас санитаров вызовет.

Дамир медленно повернул голову к Роме. В тесном коридоре два этих огромных мужика смотрелись как два медведя в одной берлоге.

— Муж, — коротко бросила я, снимая кроссовки.

Рома поперхнулся воздухом. Его глаза округлились.

— Кто⁈

— Муж, Рома. Законный. Со штампом и кольцом.

Брат перевел взгляд на Дамира, потом на меня, потом снова на Дамира.

— Да ладно? Этот? Тебя? Замуж?

— А что не так? — процедил Дамир ледяным тоном.

Уф, а это мы только в прихожую вошли. Может и правда нужно было приехать одной.

Рома хмыкнул, ничуть не впечатлившись.

— Да нет, все так. Просто я думал, у тебя вкус получше будет, мужик. Она ж бешеная. Мы думали, ее только в цирк сдать можно, тигров пугать.

— Рома! — рявкнул из глубины дома голос мамы. — Кто там пришел?

— Кирка приехала! — гаркнул он в ответ. — И мужика какого-то притащила! Говорит, муж!

Из кухни послышался грохот, будто кто-то уронил кастрюлю.

— Проходи, — Рома хлопнул Дамира по плечу своей тяжелой лапой так, что обычный человек сложился бы пополам. Дамир даже не шелохнулся, только брезгливо скосил глаза на руку брата.

Я взяла Дамира за руку, чувствуя, как его пальцы сжимают мои до боли.

— Ты как?

— Я пытаюсь понять, — ответил он тихо, наклоняясь к моему уху, — это у вас такой вид психологического насилия или вы реально так общаетесь?

— Мы так живем. Добро пожаловать в семью, дорогой. Держись. Там еще четверо таких же. И ради бога не принимай все близко к сердцу, то что они говорят.

Мы прошли дальше по коридору, где половицы скрипели под ногами так жалобно, словно умоляли о пощаде. Воздух в доме был густым, плотным, настоянным на запахе жареного лука, старой древесины, мужского дезодоранта и какой-то неуловимой, уютной тесноты.

Гостиная, в которую мы попали, была крошечной для того количества тестостерона, что в ней находилось. Обои в цветочек, явно поклеенные еще при царе Горохе, местами отходили от стен, а в углу бормотал старый телевизор. Но главным элементом интерьера была не мебель.

Главным было то, кто на ней сидел.

Диван, старый, продавленный, накрытый пледом в клетку, казалось, сейчас треснет по швам и рассыплется в труху. На нем, плечом к плечу, как атланты, уставшие держать небо, сидели мои братья.

Четверо. Плюс Рома, который зашел следом за нами, перекрыв собой единственный путь к отступлению.

Они были огромными. Не просто высокими или спортивными, как Дамир. Они были широкими, монументальными, словно их вытесали из цельных кусков гранита. Их отец, покойный, был мужиком мощным — кузнецом работал, подковы гнул голыми руками. И сыновья пошли в него. Генетика в нашей семье не отдыхала, она пахала в три смены, штампуя богатырей.

Виталик, самый старший, с бородой лопатой, чистил мандарин, и в его лапище фрукт казался оранжевой ягодой. Близнецы, Пашка и Сашка, спорили о чем-то, толкая друг друга локтями, отчего диван жалобно стонал. И самый младший, Димка, который был всего на год старше меня, но уже раздался в плечах так, что в дверные проемы проходил боком.

Когда мы вошли, в комнате повисла тишина. Четыре пары глаз — таких же голубых и наглых, как у меня — уставились на Дамира.

Дамир замер. Я чувствовала, как напряглись мышцы его руки. Он привык к совещаниям с акулами бизнеса, к словесным дуэлям с бандитами в дорогих костюмах. Но здесь… Здесь он оказался в клетке с медведями. В его идеально сидящем джемпере, с укладкой и часами за миллион он смотрелся как инородное тело, как бриллиант, упавший в тарелку с пельменями.

— Опа, — сказал Виталик, закидывая дольку мандарина в рот. — Цирк приехал.

— Это что за фраер? — лениво поинтересовался Пашка, оглядывая Дамира с ног до головы с таким видом, будто оценивал, сколько мяса можно получить с этой туши.

— Муж, — повторил Рома из-за нашей спины, и в его голосе слышалось предвкушение шоу. — Кирка замуж выскочила.

Братья переглянулись. Потом синхронно, как по команде, начали подниматься.

Комната мгновенно стала еще меньше. Они встали стеной, заслоняя собой свет из окна, телевизор и вообще всё пространство. Дамир был высоким, метр девяносто, но на фоне этой живой горы мышц в растянутых майках и трениках он казался… изящным.

— Муж, значит? — прогудел Виталик, подходя ближе. Он вытер липкие от сока руки о штаны и протянул ладонь. — Ну здорово, муж. Живой хоть? Или она тебя уже довела, что ты сам сюда пришел сдаваться?

Дамир, к его чести, не дрогнул. Он выпустил мою руку и пожал протянутую ладонь. Жестко, уверенно. Виталик сжал пальцы, проверяя на прочность. Дамир сжал в ответ. У них началась немая дуэль на рукопожатиях, от которой у обоих побелели костяшки.

— Живой, — спокойно ответил Дамир, глядя брату в глаза. — Пока справляюсь.

— Пока, — хмыкнул Сашка. — Это ключевое слово.

И тут зазвенела посуда.

Из кухни, которая виднелась через арочный проем (без двери, потому что дверь Димка вынес плечом еще в девятом классе), вышла мама.

Она вытирала руки вафельным полотенцем. На фоне своих сыновей она казалась статуэткой, но все в этой комнате знали: эта статуэтка сделана из титана и управляет этими пятью танками одним движением брови.

Мама остановилась, уперла руки в бока и окинула нас взглядом. Сначала меня — с прищуром, сканируя на предмет повреждений. Потом Дамира. Долго, въедливо, с головы до пят.

В комнате стало так тихо, что было слышно, как жужжит муха, бьющаяся о стекло. Братья даже дышать перестали, ожидая вердикта.

Мама вздохнула, покачала головой и вдруг выдала, глядя прямо на Дамира:

— Так. Если ты привез её обратно — то зря бензин жег.

— Простите?

— Я говорю: возврата нет. Гарантийный срок истек двадцать лет назад, когда она научилась говорить и перестала молчать. Товар обмену и возврату не подлежит.

Братья грохнули хохотом.

— Мама! — возмутилась я, краснея.

— А что «мама»? Взял — мучайся. У нас в семье правило: что с возу упало, то не вырубишь топором. Или как там… В общем, увози. Назад не приму, у меня только в доме тихо стало, я хоть сериалы слышать начала.

Она повернулась к Дамиру и, уже серьезнее, но с той же специфической искоркой в глазах, добавила:

— Чек не дам, инструкцию по эксплуатации потеряла. Кормить три раза в день, если злая — кидать шоколадку и отбегать на безопасное расстояние. Справишься — молодец. Не справишься — твои проблемы, зятек. Жалобную книгу я сожгла.

Дамир стоял, глядя на мою маму. Я видела, как в его глазах сначала мелькнуло недоумение, потом осознание, а потом… искреннее веселье. Уголки его губ поползли вверх.

— Инструкцию я уже методом тыка составил, Галина… — он сделал паузу.

— Петровна, — подсказала мама. — Или просто теща, если смелый.

— Галина Петровна, — он кивнул, и в этом жесте было уважение. — Шоколадками запася. Возвращать не планировал. Комплектация меня устраивает, даже с дефектами характера.

— О как, — Виталик присвистнул. — «Дефекты характера». Это он тебя, Кирка, еще мягко.

— Ну, раз устраивает, — мама махнула рукой в сторону кухни, где на плите что-то шкворчало и парило, — тогда проходите. Борщ стынет. И вы, оглоеды, — она рявкнула на сыновей так, что они синхронно втянули головы в плечи, — хватит таращиться! Стулья несите! У нас гость.

Она развернулась и ушла командовать на кухню.

Братья тут же зашевелились, потеряв интерес к «дуэли взглядами». Виталик хлопнул Дамира по спине так, что тот качнулся вперед.

— Ну, зятек, пошли жрать. Если ты выжил после Кирки, то мамин борщ тебя точно не добьет. Хотя там чеснока столько, что вампиры за километр дохнут.

Дамир посмотрел на меня. В его взгляде читалось: «Куда я попал?».

— Я предупреждала, — шепнула, беря его под руку. — Это Спарта, муж. Выживает сильнейший.

— Я начинаю понимать, в кого ты такая.