Глава 32

Я стояла перед зеркалом, прикладывая к себе темно-зеленое бархатное платье, и пыталась унять дрожь в руках.

В голове не укладывалось. Просто не укладывалось.

Моя мама — женщина, которая экономила на пакетах в супермаркете и штопала мне колготки в школу — двадцать лет молчала о том, что мой отец — один из самых богатых людей страны. Рустам Амиров. Олигарх. Строительный магнат.

Я должна была посмотреть ей в глаза. Я должна была спросить: «Как?». Как она могла жить в нищете, зная, что один звонок мог изменить всё? Гордость? Страх? Или она настолько его ненавидела, что предпочла стереть его из памяти вместе с деньгами?

— Кира, мне нужно работать. У меня вообще-то есть дела, — раздался голос Дамира.

Я посмотрела в отражение. Он стоял, прислонившись плечом к дверному косяку, скрестив руки на груди. Вид у него был, как всегда, безупречный и слегка раздраженный. Рубашка расстегнута на одну пуговицу, рукава закатаны — верный признак того, что он уже погрузился в режим «бизнес-акулы».

— Подождет твоя работа, — отрезала я. — Ты как себе это представляешь? Я поеду к матери одна, чтобы устроить ей допрос с пристрастием о моем новоиспеченном папаше? Без мужа? Это не обсуждается, Дамир. Ты едешь со мной. Ты эту кашу заварил, тебе и ложку держать.

Дамир тяжело вздохнул, глядя на меня своим фирменным тяжелым взглядом.

— Я не могу, Кира. У нас слияние с логистами висит на волоске. Ильдар ждет отчеты.

— Ильдар подождет. А моя нервная система — нет. Если я поеду одна, я там либо разрыдаюсь, либо разнесу мамин дом. Тебе оно надо?

Он молчал, изучая меня. Потом его взгляд скользнул ниже, на то самое бархатное платье, которое я все еще прижимала к телу. У него был глубокий вырез и разрез до бедра. Красивое. Дерзкое.

— Ты в этом не поедешь, — заявил он тоном, не терпящим возражений, кивнув на вешалку.

Я прищурилась.

— Это еще почему?

— Потому что ты едешь к маме в хрущевку, а не на прием к английской королеве. И потому что в этом платье у тебя видно… слишком много души.

— У меня красивая душа, Тагиров. И ноги тоже ничего.

— Я в курсе про ноги. Но смотреть на них буду только я. Надень джинсы.

— Еще чего!

— Кира, — в его голосе прозвучали предостерегающие нотки.

— Дамир.

Мы сверлили друг друга глазами.

Но за моим внешним упрямством и демонстративной стервозностью скрывалось кое-что еще. Я смотрела в его черные, жесткие глаза, и вместо того, чтобы злиться по-настоящему, вдруг почувствовала, как внизу живота всё сжимается в тугой, пульсирующий узел.

Ну, вот как он это делает? Раньше бы я разнесла все к чертям, что бы сделать все по своему. А сейчас, любая наша перепалка, это «бабочки в животе» и мокрые трусы.

Я остро, до дрожи в коленях хотела, чтобы он перестал говорить. Я хотела, чтобы он шагнул ко мне, грубо прижал к стене, вдавливая своим твердым телом в жесткую поверхность, и заставил меня замолчать единственным действенным способом.

Хотела чувствовать его тяжелые руки на своей талии, хотела, чтобы он смял эту дорогую ткань или сорвал её вовсе. Мне нужно было, чтобы он выбил из меня этот мандраж перед встречей с мамой, выжег страх своим весом, своей властью, своим запахом. Я хотела, чтобы он доказал, что эти ноги — и всё, что выше — действительно принадлежат только ему. Прямо здесь. Прямо сейчас.

Мои губы приоткрылись, я неосознанно провела по ним языком, и дыхание сбилось, став прерывистым и тяжелым.

Дамир прищурился.

Он заметил. Конечно, он заметил.

Его взгляд изменился мгновенно — из раздраженно-делового он стал темным, тягучим, сканирующим.

Да… иди ко мне. Возьми меня…

Дамир медленно оттолкнулся от косяка. Воздух между нами наэлектризовался так, что, казалось, искры посыплются. Он сделал шаг ко мне — хищный, плавный, неотвратимый.

Господи боже мой. Как я раньше без него жила…

— Ты нарываешься, жена, — прорычал он тихо, вибрирующим баритоном, от которого у меня мурашки побежали по внутренней стороне бедер.

Я вспыхнула, чувствуя, как жар заливает лицо, но взгляда не отвела. Я буквально чувствовала фантомное касание его рук на своем теле.

В этот момент из гостиной донесся бодрый голос Ильдара, разрушая густую, пропитанную эротикой атмосферу, как кирпич, брошенный в витрину:

— Эй, голубки! Вы там долго еще ворковать будете? Кофе остывает, а графики сами себя не нарисуют!

Я разочарованно выдохнула, чувствуя, как реальность возвращается, окатывая холодной водой.

— О, слышишь? Твой друг пришел. Отлично.

Я бросила платье на кровать и подошла к Дамиру вплотную, почти касаясь его грудью. Подняла руки и начала поправлять воротник его рубашки, намеренно касаясь пальцами горячей кожи на его шее.

— Иди и скажи ему, что у тебя сегодня выходной. Семейные обстоятельства. Форс-мажор. Жена в истерике… или в экстазе. Выбери любой вариант.

Дамир перехватил мою руку, сжимая запястье своими длинными пальцами. Он поднес мою ладонь к своим губам, не отрывая от меня взгляда, полного обещаний, от которых у меня снова перехватило дыхание.

— У меня не бывает выходных, Кира.

— Значит, сегодня будет первый, — я высвободила руку, проведя ладонью вниз по его твердой груди, и ткнула пальцем в грудь — Потому что если ты меня сейчас бросишь одну… Я надену прозрачное платье. И пойду в нем не к маме, а прямо к тебе в офис. Клянусь.

Уголок его губ дрогнул в той самой ухмылке, от которой я теряла волю.

— Шантажистка.

— Учусь у лучших, любимый. Учусь у лучших.

Он закатил глаза, но я видела, что он сдался. И не только из-за шантажа. Он тоже этого хотел. Дамир резко развернулся и пошел в гостиную, чтобы, судя по всему, разрушить день Ильдара и спасти мой.

— Ильдар! — рявкнул он, и в его голосе слышалось нетерпение. — Сворачивайся. Мы уезжаем.

— В смысле⁈ — донесся возмущенный вопль друга. — А отчеты⁈

— А отчеты подождут. У моей жены… — Дамир сделал паузу, и я кожей почувствовала, как он ухмыляется, — … педагогический зуд. И мне нужно срочно его унять.

Я хмыкнула, чувствуя победное тепло внутри, и потянулась за джинсами. Ладно, так и быть. Надену джинсы. Но только сегодня.

* * *

В салоне было жарко. Климат-контроль работал на совесть, пытаясь компенсировать промозглую московскую осень за окном, но мне казалось, что температура повышается не из-за печки, а из-за моего собственного нервного напряжения.

Мы ехали к маме. Сказать ей, что я вышла замуж за олигарха, — это одно. Сказать ей, что мой сбежавший папаша нашелся и требует встречи, — это совсем другое. Это как кинуть гранату в костер и ждать, кого первым накроет осколками.

Я поерзала на сиденье, чувствуя, как шерстяное пальто начинает душить.

— Жарко, — буркнула я, расстегивая пуговицы. — Ты можешь убавить? Или ты решил запечь меня заранее, чтобы маме досталось готовое блюдо?

— Не ной, — отозвался Дамир, не отрывая взгляда от дороги. — Тебе полезно прогреться. У тебя руки ледяные.

Я фыркнула и решительно стянула с плеч пальто, отбрасывая его на заднее сиденье.

Освободившись от тяжелой шерсти, я с наслаждением выдохнула, расправляя плечи и потягиваясь.

— Твою мать…

Звук тормозов был коротким, но резким. Машина клюнула носом, и меня качнуло вперед.

Я удивленно повернулась к Дамиру.

— Ты чего творишь? Нам едва в зад не въехали…

Я осеклась, потому что Дамир смотрел не на дорогу. Он смотрел на меня. Точнее, на то, что открылось его взору после того, как я избавилась от верхней одежды.

Его взгляд был черным, тяжелым и, мягко говоря, недобрым. Он скользил по моей груди, которая, надо признать, выглядела весьма эффектно.

На мне были джинсы — те самые, с завышенной талией, которые он так настойчиво требовал надеть, чтобы я выглядела «прилично» перед мамой. Но вот с верхом я решила поэкспериментировать.

Это был корсет. Бельевой, кружевной, телесного цвета с черными косточками. Он утягивал талию и приподнимал грудь так высоко, что казалось, она держится там исключительно на честном слове и силе гравитации. Сверху была накинута расстегнутая рубашка, но она сползла с плеч, открывая весь «вид» целиком.

— Что. Это. Такое? — раздельно произнес Дамир. Его голос упал до той опасной отметки, когда у подчиненных обычно начинается нервный тик.

Я невинно похлопала ресницами, поправляя край корсета, отчего грудь качнулась, и Дамир скрипнул зубами.

— Одежда, Дамир. Элемент гардероба. Называется корсет. Очень модно в этом сезоне.

— Это не одежда, Кира! Это нижнее белье! Ты едешь к матери! Ты в своем уме?

— А что не так? — я искренне (ну, почти) удивилась. — Ты сам сказал: «Надень джинсы». Цитата: «Никаких платьев с разрезами, надень обычные джинсы».

Я хлопнула ладонью по своему бедру, обтянутому денимом.

— Вот. Джинсы. Синие. Плотные. Закрывают ноги полностью. Я выполнила твое требование на сто процентов. Чего ты теперь злишься?

— Я злюсь, потому что ты издеваешься надо мной! — прорычал он. — Я сказал про джинсы, подразумевая, что сверху будет свитер! Или футболка! Или мешок из-под картошки! Но не… это!

Он махнул рукой в сторону моего декольте.

— У тебя там… все наружу!

— Ничего не наружу, — я демонстративно посмотрела вниз. — Все самое важное прикрыто. И вообще, мне нравится. Это стильно. Джинсы и корсет — это классика стрит-стайла.

— Это классика борделя, — отрезал он. — Застегни рубашку. Сейчас же.

— Не хочу.

— Кира!

— Дамир!

Мы снова сверлили друг друга глазами. В машине искрило так, что можно было заряжать телефоны без проводов.

Но вместо того, чтобы отвести взгляд или продолжить бессмысленный спор о пуговицах, я вдруг почувствовала, как злость трансформируется в тягучее, тяжелое желание. Оно накрыло меня еще дома и теперь, подогретое нашей стычкой, требовало выхода.

Я смотрела на его сжатые челюсти, на жилку, бьющуюся на виске, и понимала: мы оба на пределе.

— Знаешь, Тапиров, — промурлыкала я, меняя тон с агрессивного на вкрадчивый. — Ты слишком много говоришь о морали для человека, который сейчас раздевает меня глазами.

Я медленно опустила руку. Моя ладонь легла на его колено, обтянутое дорогой тканью брюк. Я почувствовала, как его мышца под моей рукой мгновенно стала каменной.

— Убери руку, Кира.

— Зачем? — я провела ладонью выше, по внутренней стороне бедра, с наслаждением отмечая, как сбилось его дыхание.

Подалась вперед, игнорируя тесноту салона, и моя рука скользнула к самому центру его выдержки. К ширинке.

И тут моя победная ухмылка стала еще шире.

Там было твердо. Не просто твердо — там был камень. Он был возбужден до предела, и никакие разговоры о «мамином воспитании» не могли этого скрыть.

Я сжала его через ткань, наслаждаясь тем, как он судорожно втянул воздух сквозь зубы.

— Оу, — протянула я с наигранным удивлением, глядя ему в глаза. — А кто это у нас тут такой лицемер? Ругаешь меня за разврат, а у самого «бойцовская готовность»?

Дамир рыкнул. Это был звук зверя, у которого лопнуло терпение.

Он перехватил мою руку, но не убрал её, а с силой вдавил в себя, давая прочувствовать размер проблемы. Его глаза потемнели, зрачки затопили радужку.

— Снимай джинсы, — приказал он. Голос был низким, грубым, не терпящим возражений.

— Что? — я моргнула, хотя сердце уже галопом неслось в груди.

— Снимай чертовы джинсы, Ветрова. Сейчас же. Или я их разорву.

Я усмехнулась, чувствуя торжество. Я выиграла этот спор.

— А теперь признай, — прошептала, потянувшись к пуговице на поясе, — что платье было бы гораздо удобнее.

Он не ответил. Он просто рванул меня на себя, перетаскивая через центральную консоль, не заботясь о том, что рычаг коробки передач впивается мне в бок.

В машине было тесно, неудобно и жарко, как в аду. Но нам было плевать.

Я извивалась ужом, пока он лихорадочно расстегивал свои брюки. Мои движения были резкими, нетерпеливыми.

— Иди ко мне, — выдохнул он, и в следующий миг вошел в меня.

Резко. Глубоко. До упора.

Я вскрикнула, запрокидывая голову и ударяясь затылком о крышу авто, но боли не почувствовала. Только ослепляющую вспышку удовольствия. Он заполнил меня целиком, растягивая, присваивая, заставляя забыть, где мы и кто мы.

— Дамир… — простонала я, вцепляясь в его плечи, потому что земля — или в данном случае пол машины — уходила из-под ног.

Это был не тот секс, что в спальне. Это был быстрый, животный голод. Мы стояли на обочине оживленной трассы, мимо проносились машины, а мы сходили с ума в тонированном салоне.

Он двигался мощно. Его руки сжимали мои ягодицы.

Я чувствовала каждый толчок, каждый дюйм, и отвечала ему с той же яростью.

Мы кусались, царапались, хватали ртом воздух. Корсет сдавливал грудь, поднимая её высоко, и Дамир не сводил с неё потемневшего взгляда, пока его рука грубо сминала кружево.

— Моя, — рычал он мне в губы, вдалбливаясь в меня так, словно хотел поставить клеймо изнутри. — Бешеная. Невыносимая. Моя.

Я не могла говорить. Я могла только стонать и двигаться в его ритме, чувствуя, как внутри нарастает лавина. Адреналин от опасности быть замеченными и от его напора смешался в гремучий коктейль.

Разрядка накрыла нас одновременно. Я закричала, заглушая шум трассы, и меня выгнуло дугой в его руках. Дамир зарычал, сжимая меня в стальных объятиях, изливаясь в меня горячими толчками, которые, казалось, никогда не закончатся.

Мы замерли, тяжело дыша, переплетенные конечностями в неудобной позе. В салоне пахло сексом и нашими духами.

Тишина возвращалась медленно. Сначала стук сердца в ушах, потом шум проезжающих машин, потом — его дыхание у меня на шее.

Дамир уткнулся лбом мне в плечо, восстанавливая контроль. Я чувствовала, как его сердце колотится о мою грудь.

— Ты сумасшедшая, — прохрипел он наконец, не разжимая рук.

Я провела рукой по его взмокшим волосам, чувствуя странную, пьянящую нежность пополам с триумфом.

— Я просто практичная. Теперь мы оба расслаблены. И можно ехать к маме.

Он поднял голову и посмотрел на меня. В его глазах все еще плескалась тьма, но губы тронула кривая ухмылка.

— Одевайся, — скомандовал он, шлепнув меня по бедру. — Пока я не передумал и не развернулся домой.

Я кое-как перебралась обратно на свое сиденье, натягивая злосчастные джинсы. Тело приятно ныло, в голове была звенящая легкость.