Глава 42

Две недели.

Четырнадцать дней я жила в режиме «овощ на грядке». Мой ареал обитания сузился до продавленного дивана в маминой гостиной, маршрут — «диван — холодильник — туалет».

Я сидела, поджав ноги, в старых трениках (которые, кажется, помнили еще мою школьную физкультуру) и методично уничтожала миску с солеными семечками. На экране старенького телевизора шла какая-то бесконечная турецкая мелодрама, где герои страдали так красиво и громко, что мне хотелось кинуть в них тапком.

— И долго ты еще собираешься изображать памятник скорби? — раздался над ухом голос мамы.

Она прошла мимо, задев меня бедром, и плюхнула на стол стопку выглаженного белья.

— Мам, не начинай, — буркнула, сплевывая шелуху в кулак.

— А я и не начинаю, я заканчиваю! — мама уперла руки в бока, загораживая мне обзор на страдающего турецкого красавца. — Две недели, Кира! Две недели ты сидишь тут, место занимаешь, кислород переводишь. Нам и самим тесно, Пашка вон на раскладушке спит из-за тебя, горбатый скоро станет! И когда ты собираешься вернуться к мужу?

Я закатила глаза.

— Мам, я дочь твоя, вообще-то. Не стыдно родную кровинку выгонять? Побойся бога. У меня, может, душевная травма.

— Травма у нее. Травма — это когда перелом открытый. А у тебя — дурь в голове. Ну поругались, с кем не бывает? Он же звонит постоянно! Телефон твой вибрирует, как припадочный, уже со стола падает. Ответь уже, поговорите как люди.

Я посмотрела на свой телефон, который лежал на подоконнике экраном вниз. Дамир звонил. И писал. Много. Но я не читала. Я боялась, что если услышу его голос или прочитаю очередное «я все решу», то просто сдамся. А сдаваться я не собиралась.

— Нам не о чем разговаривать.

— Ой, да брось ты эти свои штучки, — мама присела на край кресла. — Мужик он видный, серьезный. Ну, накосячил где-то, бывает. Ты хоть расскажи, что случилось-то? Изменил тебе, что ли?

В комнате повисла тишина. Рома, который сидел в углу и чинил какой-то удлинитель, поднял голову. Его взгляд стал тяжелым.

— Если изменил, ты только скажи. Братья быстро ему причиндалы поотрывают. У нас разговор короткий. Ты только маякни, а то молчишь как партизан на допросе.

— Да не изменял он мне! Дело не в бабах! Дело в… принципах!

— В принципах? — переспросил Рома, ковыряя отверткой в розетке. — Это что за валюта такая? На неё хлеб купишь?

— Ты что ли изменила? — вдруг вклинился Пашка, который зашел в комнату.

Я поперхнулась семечкой.

— Нет! — прорычала, сверкая глазами. — Вы за кого меня принимаете? Семейка Адамс, блин!

— Ну а чего тогда? — не унимался Пашка. — Мужик при деньгах, не пьет, не бьет, тещу уважает. Чего тебе не имется?

— Отстаньте! — я накрыла голову подушкой. — Я в депрессии!

В этот момент входная дверь хлопнула так, что с потолка посыпалась штукатурка. По коридору прогрохотали тяжелые шаги, сопровождаемые сбивчивым, сиплым дыханием.

В гостиную влетел Виталик.

Он был красный, взъерошенный, глаза горели, как у безумного, а грудь ходила ходуном, словно он бежал марафон от самой Москвы.

— Включи… — прохрипел он, тыча пальцем в телевизор. — Новости… Быстро!

— Ты чего, Виталь? — удивилась мама. — Война началась?

— Хуже! То есть… лучше! Кирка! — он уставился на меня, пытаясь отдышаться. — Ты… Ты почему молчала⁈

— О чем? — высунулась из-под подушки.

— Про Амирова! — заорал он, наконец набрав воздуха. — Про то, что он твой папаша! И что он тебя признал! Официально!

Я замерла. Сердце ухнуло в пятки.

— Откуда ты…

— Да весь интернет гудит! — Виталик выхватил у меня пульт и начал судорожно переключать каналы. — Везде! Во всех новостях! «Строительный магнат Рустам Амиров объявил о воссоединении с дочерью»! «Кира Тагирова — наследница двух империй»!

Он нашел новостной канал. И действительно. На экране была фотография с того самого вечера. Я, Дамир, Амиров. И заголовок бегущей строкой.

Братья замерли. Рома выронил отвертку. Пашка открыл рот.

— Охренеть… — выдохнул Рома. — Это что получается… Мы теперь родственники олигарха?

— Мы теперь в шоколаде! — завопил Виталик, подпрыгивая на месте (люстра жалобно звякнула). — Кирка! Ты понимаешь, что это значит⁈ Это ж бабки! Это связи! Он же пол-Татарстана держит!

— А ну цыц! — гаркнула мама, вставая.

Братья притихли, но их глаза горели алчным огнем.

— Рты закрыли, стервятники! Раскатали губу! Денег им захотелось!

Она повернулась ко мне. В её взгляде не было восторга. Была только усталость и понимание.

— Значит, всё-таки объявил, — тихо сказала она. — И Дамир твой в этом замешан, так?

Я кивнула, чувствуя, как к горлу подкатывает ком.

— Он всё устроил. Без меня. Договорился с ним, чтобы якобы защитить меня. А меня просто поставили перед фактом.

— Вот оно что, — мама покачала головой. — Ну, в своем репертуаре мужики. Всё порешали, а бабу спросить забыли.

— Мам, да какая разница⁈ — встрял Пашка. — Главное — результат! Кирка теперь принцесса! Мы можем бизнес открыть! Автосервис! Или шаурмичную сеть!

— Ага, — поддакнул Рома. — Я давно хотел «Газель» поменять. Кир, ну ты же поговоришь с папаней? Скажешь, что у тебя братья сироты, голодают?

Меня накрыло.

Я вскочила с дивана, расшвыривая семечки по ковру.

— Вы чего, совсем охренели? — обвела их взглядом. — Я вам что, лотерейный билет? Я только что узнала, что у меня есть отец, который двадцать лет плевать на меня хотел, а вы уже делите его деньги? А обо мне кто-нибудь подумал⁈ Что меня продали и купили, как вещь⁈

— Да кто тебя продал-то? — удивился Виталик. — Тебе жизнь устроили!

— Мне жизнь сломали! — я ткнула пальцем в экран, где крутили мое фото. — Я не просила этого! Я не просила этого папашу с его миллиардами! Я хотела нормальной семьи, а не… этого цирка! Вы такие же, как они! Лишь бы урвать кусок!

— Кира, успокойся, — мама попыталась взять меня за руку, но я вырвалась.

— Не успокоюсь! Две недели я тут сижу, и никто, никто из вас не спросил, что у меня на душе! Только «когда к мужу вернешься» и «место занимаешь»! А теперь еще и денег дай! Да подавитесь вы этими деньгами!

Я стояла посреди комнаты, злая, растрепанная, с горящими щеками, готовая разрыдаться от обиды. Братья переглядывались, выглядя виноватыми и растерянными. Они не со зла. Они просто… простые. Им казалось, что если есть деньги — то и проблем нет.

И в этот момент раздался звонок в дверь.

Резкий, требовательный, долгий.

Все вздрогнули.

— Кто там еще? — буркнул Рома, радуясь поводу отвлечься от моей истерики.

Он пошел открывать, шаркая тапками.

Я замерла, прислушиваясь. Сердце почему-то начало отбивать чечетку.

Щелкнул замок. Скрипнула дверь.

— О… — раздался из коридора удивленный голос Ромы. — Явился — не запылился. Легок на помине.

Повисла пауза.

А потом я услышала голос. Тот самый голос, от которого у меня мурашки бежали по коже, даже когда он просто читал меню. Низкий, хриплый, уставший, но твердый.

— Где она?

Я вжалась в спинку дивана.

Дамир.

— Проходи, гостем будешь, — усмехнулся Рома. — Только предупреждаю: она сегодня не в духе. Кусается.

В проеме гостиной появился он.

В черном пальто, расстегнутом нараспашку, под которым виднелся пиджак и расстегнутый ворот рубашки. На щеке щетина, под глазами — тени. Он выглядел так, будто не спал эти две недели. Или пил. Или работал на износ.

Он обвел комнату взглядом. Скользнул по притихшим братьям, кивнул маме.

И остановился на мне.

Наши взгляды встретились.

Дамир сделал шаг вперед.

— Собирайся. Мы едем домой.

— Я не…

— Ветрова, — перебил он, и в его голосе прозвучали те самые властные нотки, которые меня бесили и заводили одновременно. — Позлилась, поупрямилась и хватит. Поехали домой.

— Здесь мой дом! — взвизгнула я, вскакивая с дивана и отступая на шаг назад, словно он собирался меня покусать (хотя, судя по его взгляду, этот вариант он тоже рассматривал). — Здесь! Среди этих обоев в цветочек и запаха жареного лука! А там… там просто золотая клетка, из которой меня выставили!

— Тебя никто не выставлял, — прорычал Дамир, и жилка на его виске начала пульсировать в опасном ритме. — Ты ушла сама. Устроила драму на ровном месте и сбежала.

— Драму⁈ — я театрально всплеснула руками, краем глаза замечая, что мои братья сидят на диване, как каменные истуканы с острова Пасхи. В комнате была такая тишина, что слышно было, как гудит холодильник на кухне.

— Ты продал меня моему отцу! — продолжала, набирая обороты. Мне хотелось орать, топать ногами и швыряться предметами. Не потому что я всё ещё так сильно злилась, а потому что мне нужно было увидеть реакцию. Мне нужно было увидеть, что ему не всё равно. — Ты всё решил за меня!

— Я обеспечил тебе безопасность! — рявкнул в ответ, делая ещё один шаг. Теперь он нависал надо мной, огромный, темный и злой. — Ты хоть знаешь, что творилось эти две недели? Ты хоть раз ответила на звонок? Я оборвал тебе телефон! Я дежурил у вашего дома, пока меня твоя мать не прогнала шваброй!

Мама в углу деликатно кашлянула, но промолчала.

Я закусила губу, чтобы скрыть предательскую улыбку. Шваброй? Серьезно?

Внутри меня всё пело и плясало. Он злился. Он был в бешенстве.

Господи, какой же он красивый, когда орет. Эта щетина, эти горящие глаза, этот распахнутый ворот рубашки… Мне хотелось вцепиться ему в волосы и поцеловать.

Но я держалась.

Я должна была доиграть эту сцену. Я должна была заставить его побегать за мной, помучиться, как мучилась я эти две недели без него.

— Ах, ты звонил⁈ — ткнула его пальцем в твердую грудь. — А голубиную почту не пробовал? Я, может, ждала, что ты приедешь на белом коне и споешь серенаду под окном! А ты… ты просто пришел и командуешь! «Собирайся»! Я тебе что, солдат-срочник?

— Кира, — его голос упал до опасного шепота. — У тебя ровно три минуты. Либо ты одеваешься и идешь сама, либо я выношу тебя отсюда прямо так.

— Ты не посмеешь! Это киднеппинг! Рома, скажи ему!

Я обернулась к брату за поддержкой.

Рома медленно перевел взгляд с меня на Дамира, оценил степень бешенства моего мужа, потом посмотрел на маму и… отвернулся к телевизору, где шли новости.

— Разбирайтесь сами, — буркнул он. — Я в семейные разборки не лезу. Чревато.

— Предатели!

— Две минуты, — отчеканил Дамир, глядя на часы.

— Я никуда не поеду! Я тут прописана! У меня тут… личная жизнь! Я, может, крестиком вышивать начала!

— Ты иголку в руках держать не умеешь, — отрезал он. — Ты умеешь только выносить мне мозг. И, судя по всему, тебе это доставляет извращенное удовольствие.

— Да! Доставляет! — крикнула ему в лицо. — Потому что ты заслужил! Ты тиран! Деспот! Абузер!

— А ты истеричка. Невыносимая, взбалмошная, сумасшедшая истеричка.

Мы стояли нос к носу, тяжело дыша. Искры летели такие, что можно было прикуривать. Я видела своё отражение в его черных зрачках и видела, как сильно он хочет сграбастать меня в охапку.

И я этого хотела. До дрожи в коленях.

— Ненавижу тебя.

— Взаимно, — прорычал он. — Время вышло.

Дамир резко наклонился, подхватил меня под бедра и закинул на плечо, как мешок с картошкой. Легко, непринужденно, игнорируя мой возмущенный визг.

— Пусти! Тагиров, ты охренел⁈ Поставь меня на место! Я буду жаловаться в ООН!

Я колотила его кулаками по спине, дрыгала ногами, но он даже шага не сбавил.

— Галина Петровна, — вежливо (насколько это возможно, когда у тебя на плече визжит жена) кивнул он моей маме. — Спасибо за гостеприимство. Извините за шум. Мы уезжаем.

Мама, которая всё это время стояла молча, скрестив руки на груди, вдруг широко улыбнулась.

— Да забирай, Господи. Хоть высплюсь сегодня.

— Мама!!! — завопила я, когда Дамир уже выносил меня в коридор.

— Счастливо, доча! Звони! — донеслось мне вслед.

Дамир пинком открыл входную дверь. Я висела вниз головой, глядя на его мощную спину и задницу, обтянутую дорогими брюками, и чувствовала, как внутри разливается пьянящее чувство торжества.

Он пришел. Он забрал. Он разозлился.

— Ты мне за это заплатишь! — крикнула я для проформы, когда он запихивал меня в машину. — Я тебе такую жизнь устрою!

Дамир захлопнул дверь, обошел капот, сел за руль и повернулся ко мне. Он был взлохмаченный, злой как черт, но глаза его горели.

— Ты мне уже устроила. Две недели ада. Теперь моя очередь.