Эпилог

— Это не фуксия, Дамир. Это «безумная малина»! И она идеально подходит для акцентной стены в гостиной.

Я стоял посреди нашего строящегося загородного дома, засунув руки в карманы брюк, и мрачно глядел на кусок гипсокартона. Он был выкрашен в цвет, от которого у здорового человека начиналась эпилепсия, а у меня, привыкшего к строгим монохромным тонам, тихо кровоточили глаза.

В голове билась только одна мысль: за что?

В чем именно я так сильно провинился в прошлой жизни? Может, я был диктатором, который на законодательном уровне запрещал людям радоваться? Или я был тем самым садистом, который придумал налоги? Потому что другого рационального объяснения, почему мне в жены досталась эта женщина, у меня нет.

Она — мое наказание. Мой личный, персональный, очень громкий, непредсказуемый и невероятно ярко одетый ад.

— Кира, — произнес я, мысленно досчитав до трех. Этот дзен вырабатывается только после года жизни на одной территории с психопаткой. — Если мы покрасим стену в «безумную малину», мои партнеры, приходящие на ужин, решат, что мы открыли здесь филиал цирка. Или бордель для дальтоников. Третьего не дано.

— Твои партнеры — скучные сухари! — парировала она, возмущенно взмахнув кисточкой. Капля этой неоновой дряни едва не заляпала мой пиджак, но я даже не дрогнул. — Им полезно будет увидеть немного цвета. Это добавит жизни в твой бетонный бункер!

— Это не бункер, Ветрова. Это хай-тек. Минимализм.

— Это склеп, Дамир! — она уперла руки в бока, всем своим видом выражая готовность идти на баррикады. — И я сделаю из него дом, даже если мне придется перекрасить тебя самого, пока ты спишь!

Она фыркнула, развернулась на каблуках — да, она ходила по стройке, среди бетонной пыли и арматуры, на гребаных шпильках, потому что «я должна чувствовать высоту, не мешай мне творить!» — и пошла терроризировать прораба насчет формы панорамных окон.

Я смотрел ей вслед. На ее обтягивающие джинсы, на эту невозможную, гипнотическую походку от бедра, на волосы, которые сияли светлым золотом в лучах солнца, пробивающегося сквозь строительные леса. Смотрел и понимал, что абсолютно, безнадежно пропал.

Прошел год.

Триста шестьдесят пять дней с того момента, как я решил, что самый умный. С того дня, как я купил себе жену-актрису, чтобы отомстить семье, выполнить условия деда и утереть нос брату. И триста шестьдесят четыре дня с того момента, как я осознал, что на самом деле это она купила меня. Купила с потрохами. Без права возврата, обмена и апелляции.

Она не стала моим счастьем в том ванильном, приторном смысле, о котором пишут в женских романах. У нас не было никаких «они жили душа в душу и умерли в один день, держась за руки». Мы жили в режиме «дуло к виску». Она — бывшая стриптизерша с диабетом, нулевым инстинктом самосохранения и характером бойцового бультерьера. Я — циничный бизнесмен с замашками тирана и привычкой все контролировать. По всем законам логики мы абсолютно не подходили друг другу. Мы спорили до хрипоты, мы орали, мы били посуду (я уже сбился со счета, сколько сервизов мы сменили), а потом мирились так, что соседи в нашем элитном ЖК при встрече в лифте деликатно отводили глаза и краснели.

Но, черт возьми… Я никогда в своей жизни не чувствовал себя более живым, чем в этот год.

Я подошел к окну, заложив руки за спину. На участке ландшафтные дизайнеры с лицами мучеников пытались воплотить в жизнь очередную гениальную идею моей жены. «Сад камней, но чтобы камни были живыми, Дамир, ну ты понимаешь! Пусть они дышат!». Парни не понимали, но щедрая предоплата заставляла их кивать и таскать валуны с места на место.

Моя семья…

Я усмехнулся. Холодно и без сожалений.

Всем, наверное, интересно, почему я так спокойно перешагнул через них. Многие, узнав мою историю, цокали языками и говорили: «Дамир, как так можно? Это же твоя семья, кровь не водица, нужно уметь прощать».

Вот только это была не просто семья. Это был механизм по подавлению воли.

Отец всю жизнь пытался меня прогнуть. Для него я был не сыном, а куском глины, из которого он лепил удобного себе солдата. Он никогда не слушал, чего хочу я. Все началось, когда мне было двенадцать. Я тогда загорелся музыкой, подошел к нему и робко попросил нанять репетитора — хотел научиться играть на гитаре. Знаете, что он сделал? Высмеял меня за семейным ужином. Назвал клоуном и бродячим музыкантом, а на следующий день молча всучил расписание дополнительных, ежедневных занятий по деловому английскому и экономике. Гитару мне так и не купили.

В восемнадцать я попытался взбунтоваться по-настоящему. Влюбился, начал встречаться с девочкой. Обычной девчонкой, не из «нашего элитного круга». Когда отец об этом узнал… В общем, девочка крупно попала. Я до сих пор не знаю всех деталей, но ее семье так жестко и прозрачно намекнули на проблемы с бизнесом и законом, что они собрали вещи и уехали из города через неделю.

Тогда у меня сорвало тормоза. Я напился на какой-то мажорной вечеринке до потери пульса, разнес полдома, влез в драку. Наказание от отца последовало незамедлительно: меня как провинившегося пса выслали учиться за границу. И, естественно, факультет он выбрал сам — строительный, чтобы потом посадить меня на поводок в свой холдинг.

Но он просчитался. Оказавшись вдали от его надзора, я в первый же месяц тайком забрал документы со строительного и перевелся на IT. Сам платил за жилье, жрал дешевые макароны, спал по три часа в сутки, но учился тому, что было нужно мне. Когда я вернулся с дипломом, меня ждало «тепленькое» кресло в отцовской компании и расписанная на десять лет вперед жизнь. Я послал его к черту. Мы с Ильдаром ушли в свободное плавание и открыли свое дело.

Думаете, семья меня отпустила? Как бы не так. Они не успокоились. Отец воспринял это как личное оскорбление и на каждом шагу пытался утопить мой бизнес самыми грязными способами. Они перекрывали нам кредитные линии через знакомых банкиров, натравливали проверки, перекупали наших ключевых клиентов, распускали слухи. Я выжил и построил свою империю только потому, что стал еще жестче и циничнее, чем они.

Так что да… Тот вечер на балу, когда все рухнуло, стал закономерной точкой невозврата.

Рустам Амиров — мой новоиспеченный тесть и, по совместительству, самый страшный кошмар моего отца — сдержал свое слово. Он не стал уничтожать «Алмаз-Холдинг» грубо. О, нет. Амиров оказался художником. Он просто сделал так, что любой проект, за который брался мой братец Карим, начинал буксовать в болоте бюрократии. Бесконечные проверки, внезапные аудиты, налоговые, проблемы с поставщиками, которые вдруг разрывали контракты в одностороннем порядке. Амиров душил их нежно, методично, с широкой улыбкой, показывая всей Москве, что бывает, когда трогаешь его кровь.

А я ушел. Оставил им их гниющую империю, их интриги, их крысиные бега и хваленую «стабильность». Я забрал свои активы, вывел все свои патенты и забрал свою жену.

Злился ли я тогда? Да. Первые пару месяцев после разрыва я хотел стереть их в порошок. Ненавидел отца за все эти годы унижений. Ненавидел Карима за его подлость и попытку уничтожить Киру.

Но потом… Потом я как-то ночью зашел на кухню попить воды и увидел Киру, которая в растянутой футболке пыталась научить меня танцевать сальсу в три часа ночи, смеясь так заразительно, что я забыл, зачем вообще пришел. И я понял: мне плевать.

Они — моя кровь, да. Они — мое прошлое. А мое будущее прямо сейчас спорило с прорабом о том, можно ли повесить массивные качели прямо посреди кухни, чтобы «качаться и пить кофе».

Я отпустил их. Оставил вариться в их собственном ядовитом соку.

И яд сработал как часы.

Карим с Региной развелись через три месяца после того знаменательного бала. Оказалось, что их «идеальный брак», построенный на голом расчете, предательстве и статусе, не выдерживает испытания крахом амбиций. Когда запахло жареным, Карим начал пить. Пил по-черному, обвиняя всех вокруг в своих неудачах — отца, меня, Амирова, правительство, — но только не себя.

А Регина…

Я скривился, вспоминая последние светские сплетни, которые мне услужливо подкинул Ильдар. Регина не стала долго играть в жену декабриста. Статус супруги неудачника, теряющего позиции, ей категорически не подошел.

Она изменила Кариму.

Снова.

На этот раз — с каким-то богатым русским «хрычом», как выразилась Кира. Владельцем сети ломбардов или чего-то в этом духе. Мужик был старше её лет на тридцать, лысый, с пузом, которое перевешивало ремень, и полным отсутствием шеи, зато с очень, очень толстым кошельком.

Я видел её фото в светской хронике пару недель назад.

— Господи, она одевается как шлюха, — прокомментировала тогда Кира, нагло заглядывая мне через плечо в планшет и хрустя яблоком. — Нет, серьезно, Дамир. Даже я в клубе выглядела приличнее. У меня хотя бы была концепция. А тут просто стразы на безысходности. Дешево.

Я был с ней полностью согласен. Регина пыталась молодиться, пыталась доказать всему миру и себе, что она всё ещё в игре, всё ещё востребована, но выглядело это жалко. Вымученно.

Я перевел взгляд на свою жену, которая в этот момент что-то яростно доказывала строителю, размахивая руками так, что браслеты звенели.

На Кире была майка, которая, кажется, села при стирке размера на три, открывая полоску живота, и рваные джинсы, висевшие на ее бедрах исключительно чудом.

И знаете что? Я привык.

Честно. Я привык к её безумным нарядам. Они больше не вызывали у меня желания завернуть её в ковер, перекинуть через плечо и вывезти в лес на перевоспитание. Наоборот. Теперь, когда мы появлялись где-то вместе, я ловил дикий, первобытный кайф от того, как на неё смотрят другие мужики.

Пусть смотрят. Пусть давятся слюной, сворачивают шеи и фантазируют.

Потому что они видят только обертку. А вечером, когда мы приезжаем домой и закрываем дверь, эта бешеная, неконтролируемая женщина снимает свои шпильки, забирается ко мне на колени, прячет лицо у меня на груди и превращается в ту самую девочку. В мою девочку, которая когда-то доверила мне свою жизнь. И которая принадлежит только мне.

— Дамир! — ее звонкий голос вырвал меня из размышлений. — Этот прораб говорит, что нельзя снести несущую стену ради барной стойки! Скажи ему, что он не прав! Мы же заказчики!

Я тяжело вздохнул, поправляя манжеты пиджака.

— Иду, дорогая. Иду спасать архитектуру от твоего креатива.

Я подошел к ним. Мужик-прораб, красный как рак, посмотрел на меня с такой мольбой о спасении во взгляде, будто я был архангелом Гавриилом.

— Кира, — я по-хозяйски положил руку ей на талию, притягивая ее теплое тело к себе. — Если мы снесем эту стену, второй этаж вместе с крышей упадет нам прямо на головы. И тогда твоя новая школа танцев, которую мы открываем через месяц, останется без главного спонсора. А я, знаешь ли, планировал перерезать там ленточку.

Она насупилась, забавно сморщив нос, и уставилась на меня своими невозможными, пронзительно-голубыми глазами.

— Ты зануда, Тагиров. Скучный, рациональный, железобетонный сухарь. Никакого полета фантазии.

— Полностью согласен. Я сухарь. Но стену мы все равно сносить не будем.

— Не забывай, — она хищно прищурилась, и ее губы растянулись в торжествующей улыбке. — У меня теперь двойная защита от твоего деспотизма. Папа Рустам подарил мне на день рождения свои акции. Так что технически, я могу выкупить у тебя эту стройку, уволить тебя с должности главного контролера и снести тут всё к чертовой матери!

Я рассмеялся. Громко, искренне, чувствуя, как отступает напряжение рабочего дня.

— Ты не уволишь меня, заноза.

— Это еще почему? Могу и уволить. Я теперь женщина независимая.

— Потому что кто еще в этом мире будет терпеть твой «безумный малиновый»? — я наклонился к самому ее уху. — И кто будет делать тебе уколы, когда ты, увлекшись своими гениальными идеями по сносу стен, снова забудешь поесть? Амиров тебе шприц-ручку таскать не будет.

Она попыталась сохранить суровый, независимый вид. Секунду сверлила меня взглядом, но потом не выдержала. Фыркнула и улыбнулась. Той самой теплой, открытой улыбкой, ради которой я был готов снести не только эту чертову несущую стену, но и весь этот мир, если бы она попросила.

— Ладно. Твоя взяла, манипулятор, — она картинно вздохнула. — Оставляем стену. Но красим её в черный!

— В черный? — я обреченно закатил глаза. — Кира, это гостиная.

— Да. В черный. Как моя душа, когда ты запрещаешь мне есть торт на ночь, — безапелляционно заявила она.

Она поднялась на цыпочки, уперлась свободной рукой мне в грудь и быстро, жадно поцеловала меня в губы, оставляя на них вкус своего блеска.

— Я люблю тебя, деспот.

— И я тебя, наказание мое, — ответил, нехотя отпуская ее губы.

Мы стояли посреди стройки, в пыли, под шум перфоратора где-то на втором этаже, пока прораб с облегчением выдыхал и деликатно отходил в сторону, радуясь, что стена спасена.

— Поехали отсюда, — вдруг шепнула Кира мне на ухо, прижимаясь щекой к моему плечу. — Я устала. И я хочу шаурму. С ананасами.

Я замер.

Мой мозг, привыкший обрабатывать терабайты финансовой информации в секунду, попытался переварить этот гастрономический терроризм, но система выдала критическую ошибку.

Ананасы? В шаурме? С мясом и чесночным соусом?

Я медленно отстранил ее от себя, вглядываясь в ее лицо. В памяти услужливо всплыло сегодняшнее утро: Кира, которая обычно сметает завтрак за пять минут, сидела бледная, отодвигала от себя тарелку с яичницей и жаловалась на «неправильный свет в столовой», от которого ее мутит.

Внутри меня что-то щелкнуло. И оборвалось.

— Ты точно не беременна? — уточнил я. Мой голос прозвучал так подозрительно и напряженно, будто я спрашивал, не заминировала ли она здание. — Потому что шаурма с ананасами — это даже для твоего извращенного вкуса слишком странно.

Кира загадочно улыбнулась. В ее глазах блеснули те самые бесята, от которых у меня всегда начинал дергаться глаз. Она беззаботно пожала плечами.

— Кто знает, Тагиров… Кто знает… Жизнь полна сюрпризов.

У меня внутри всё натянулось, как стальная струна. Сердце пропустило удар, а потом забилось где-то в районе кадыка.

— Кира… — предупреждающе начал, чувствуя, как земля уходит из-под ног.

— Дамир, — передразнила, невинно хлопая ресницами и прикусывая губу.

— Кира? — шагнул к ней вплотную, беря её за плечи. Мой голос упал до хриплого шепота. Я не мог понять, хочу ли сейчас упасть в обморок от ужаса или заорать от восторга. — Скажи мне правду. Сейчас же.

Она выдержала паузу, наслаждаясь моей паникой, а потом театрально вздохнула, закатив глаза, будто я только что испортил лучший номер в её жизни.

— Ну вот вечно ты так, Тагиров! — возмутилась, шлепнув меня по руке. — Никакой романтики! Я, вообще-то, сюрприз собиралась сделать. Вечером. Ужин при свечах. Красивая коробочка, пинетки, бант, может быть, торт с надписью… А ты своей паранойей всё испортил, как всегда! Эмпат из тебя нулевой!

Земля окончательно ушла у меня из-под ног.

Я стоял посреди нашего недостроенного дома, сжимая плечи женщины, которая перевернула мою жизнь с ног на голову, и понимал одну простую вещь: мне конец. Окончательный, бесповоротный, тотальный конец.

Теперь их будет двое. Или трое, если мои гены решат сыграть со мной злую шутку.

Мой личный ад расширяется. Мое наказание размножается. И скоро по этому дому будет бегать маленькая копия Киры, которая будет вить из меня веревки с еще большим успехом, чем ее мать.

Я сгреб её в охапку, отрывая от бетонного пола, поднимая высоко над землей, и зарылся лицом в её волосы. Они пахли ванилью и строительной пылью, и для меня сейчас не было запаха лучше во всем мире.

— Ты — моя беда, Ветрова, — прохрипел я ей в шею, сжимая ее так крепко, словно боялся, что она растворится.

— Тагирова, — поправила она, обхватывая меня ногами за талию и смеясь мне в ухо. — Я Тагирова, смирись. И да, папочка, тебе придется купить мне эти чертовы ананасы. Прямо сейчас. Я требую.

Усмехнулся, чувствуя, как грудь распирает от эмоций, для которых у меня даже не было слов.

Пусть хоть ананасы. Хоть маринованные гвозди. Хоть клубнику с кетчупом.

Я счастлив.

Безумно, абсолютно счастлив.

И плевать, что в этом никогда не признаюсь ей вслух, чтобы не расслаблялась.

— Поехали. Будут тебе ананасы. Но стену в черный мы красить не будем.

— Это еще почему⁈

— Потому что детям нужен свет, Кира. А не готический склеп.

Она замерла на секунду, переваривая аргумент, а потом хитро прошептала, кусая меня за мочку уха:

— Спорим?

— Спорим, — я улыбнулся, выходя на залитую солнцем улицу. — У нас вся жизнь впереди, чтобы спорить.