Глава 7. Ты ведь обещала быть сильной

Мне срочно нужно домой. Желание прийти в старую квартиру, в которой пахнет бабушкиной едой, лечь в теплую маленькую кроватку рядом с маленьким жарким тельцем, обнять младшего брата — стало жизненно необходимым. Поэтому я быстро смываю яркий макияж, натягиваю джинсы, белую майку и сверху обычную черную ветровку, прощаюсь с Розой и уже собираюсь покинуть клуб, как Эрик сообщает мне, что меня хочет видеть Тимур Азатович. Что он от меня хочет? Почему именно я? Собирается отчитать меня за сегодняшнее выступление? Чтобы прекратить череду горящих вопросов и получить ответы на них, я иду к его кабинету, дорогу к которому он запретил вспоминать.

Несколько раз стучу в дверь из темного дерева, и только через несколько секунд раздается грубое «Входи». Его кабинет очень просторный: справа от меня черное кожаное кресло и несколько стульев, темный стеллаж с кучей папок и документов, чуть дальше письменный стол, на котором стоит включенный ноутбук фирмы Apple и листы бумаги. Панорамные окна занимают почти всю правую стену, возле которой стоит он. Тимур Азатович разговаривает с кем-то по телефону, давая грубые указания. В комнате витает запах ее хозяина: дорогой кожи и мускусного парфюма. Я переминаюсь с одной ноги на другую, прижимаю руки к груди. Высокий, статный, отчужденный. Не знаю, что делать со своим телом, поэтому продолжаю стоять на месте и сканировать его спину. Перевожу взгляд на окна и замечаю, насколько прекрасен вид: весь город как на ладони, улицы окутаны в полумрак, свет фонарей размытыми бликами отражается в стекле. Пока я рассматривала город, не заметила, как Тимур попрощался с собеседником и уже изучал мое лицо, продолжая стоять ко мне полубоком.

— Эрик сказал… Что вы меня звали… — от его пристального взгляда я теряюсь и начинаю запинаться.

Тимур Азатович медленной, но уверенной походкой перемещается к своему столу, встает впереди него, опираясь тазом об его жесткий край. Перелистывает страницу раскрытой папки и только после этого возвращает взгляд на мое лицо.

— Подойди ближе… Луна, — последнее слово он протянул с особой и интонацией, словно пробуя его на вкус. У него на столе досье на меня?

Я делаю несколько шагов вперед, останавливаюсь в метре от мужчины. Он смотрит мне в глаза. Я тоже смотрю и неожиданно для себя начинаю нервничать. Паника во мне зреет, как снежный ком по мере того, как его темные глаза начинают блуждать по моему телу.

— Что вы хотели, Тимур Азатович?

— Нравится наш клуб?

— Вполне, — продолжаю смотреть на него и пытаюсь предугадать, к чему он задает такие общие и непонятные вопросы. Я бы не сказала, что хорошо разбираюсь в людях, но обычно по одному выражению лица собеседника можно узнать его намерения. Но Тимур Азатович входит в число тех людей, которых прочитать невозможно.

— Сегодня я стал свидетелем твоего танца, — Тимур обводит взглядом мое лицо: лоб, брови, нос, губы. Мне не за что переживать. Хоть я только смысла макияж, кожа у меня идеальная без пудры и тональников. Я смотрю ему прямо в глаза. Они у него красивые: глубокого кофейного цвета, а еще я никогда не видела таких темных густых ресниц.

Он отрывается от стола и начинает медленно двигаться ко мне, по пути расстегивая верхнюю пуговицу белоснежной рубашки.

— Неплохо двигаешься, — в его тоне режутся новые ноты: вибрирующие и хриплые. Я дергаюсь, когда его ладонь невзначай касается моей. Тимур обходит меня и останавливается позади. Шеей я чувствую его горячее дыхание.

Воздух в этой комнате наполняется чем-то непонятным, тяжелым и давящим. Одна искра и все загорится и воспламениться. Мне следует повернуться и не стоять спиной к хищнику, но мои ноги словно слились с полом воедино.

— Спасибо, — проглатываю собравшийся в горле тугой ком. Руки дрожат, а голос стал сиплым и очень тихим.

— Станцуешь для меня, Луна…? — грубые мужские руки аккуратно убирают мои волосы со спины, перекидывая их на правое плечо. Подушечки его горячих пальцев касаются задней стороны моей шеи и тянуще проводят вдоль позвоночника, останавливаясь на уровне поясницы.

— Тимур Азатович, вы… — я резко оборачиваюсь, чтобы прекратить пытку ожидания неизбежного, но не успеваю даже закончить предложение, как его жесткие руки толкают меня спиной к его столу. Я дергаюсь и отшатываюсь, упираясь руками об край деревянного стола. Он за мгновение оказывается рядом и нависает сверху, словно зверь над добычей.

— И что же такая невинная девочка забыла в моем клубе? — Тимур сдавливает мои скулы своей огромной и грубой ладонью. Дыхание сбивается, пульс начинает молотить в утроенном режиме. Широко распахнув глаза, я разглядываю его жесткие черты лица, пытаясь справиться с дрожью. Вспоминаю слова Розы. Так быть не должно. Только не со мной.

— Кто сказал, что я невинная?

Мне страшно, но я не даю ему возможность считать панику в моих глазах. Знаю, что играю с огнем и рано или поздно он меня сожжет заживо.

— Я вижу тебя насквозь. Вижу, как ты пытаешься оттянуть вниз края своих коротких шорт. Замечаю, с каким трудом тебе дается раздвигать ноги во время танца перед лицом женатого мужчины. Улавливаю, с каким омерзением ты смотришь на руки стариков, протягивающих деньги в твои тонкие трусики, — обжигает горячим дыханием мои щеки, опаляет жгучим взглядом губы. Скулы начинает сводить от неприятного давления его рук, я дергаю головой в сторону, но Тимур лишь сильнее начинает стискивать мое лицо. — Это неимоверно заводит…

— Отпусти… — я рычу сквозь плотно стиснутые зубы, собрав остатки своих сил. Резко отворачиваю голову и теперь смотрю на матовую поверхность стены. Дышу глубже, уговаривая себя не боятся. Ничего страшного не произойдет. Он же не изнасилует меня прямо в своем кабинете. — Я не посещаю розовые комнаты и если ты еще раз пальцем тронешь…

— Ты здесь не диктуешь правила, — горячее дыхание обжигает мою щеку. Его рука опускает вниз и с силой сжимает шею так, что весь кислород на выдохе покидает мои легкие. Я начинаю чувствовать, как в голове подскакивает давление, вызывая неприятные ощущения. — Мне плевать на розовую комнату. Ты должна знать свое место.

— Отпусти, — единственное, что я могу произнести. В моей голове это слово должно было звучать более гневно, но на деле это больше похоже на писк. — Можешь даже не надеется. Ты никогда меня не получишь.

Как бы я не заставляла себя не поддаваться панике — ничего не выходит. Он слишком близко, я чувствую его руку на своей шее, его жаркое дыхание и его аромат. Во взгляде — звериная страсть и искушение. Я его боюсь. И как только понимание этого ударяет в голову отбойным молотком, вся броня, которую я возводила каждый раз, переступая порог этого заведения, трещит по швам и разваливается на мелкие осколки. Глаза становятся влажными, и я дергаюсь, пытаясь скрыть свою слабость перед ним.

— Если я захочу тебя взять, я сделаю это. Я не привык получать отказы. А пока… Можешь идти, — давление на моей шее прекращается и Тимур убирает руку. Мне достаточно одной фразы, чтобы я со скоростью света вылетела из его кабинета, даже не взглянув на него. Ноги ощущаются немощными и мягкими, руки онемели, но я продолжаю быстро идти по красному коридору, отдаляясь от врат Ада.

***

Этим утром я решила пройтись по постепенно оживляющемуся городу. На улице утренняя темнота, которая постепенно сменяется на зарю. Мне необходимо остаться одной, поэтому, несмотря на пронизывающую до костей утреннюю прохладу, я накинула капюшон и гуляла по городу, пока могла чувствовать свои ноги. Мне нужно было успокоиться и унять тревожные мысли, прежде чем возвращаться домой. Матвей все чувствует и я не хотела, чтобы он перенял мое паршивое самочувствие. Слова Тимура эхом раздавались в голове, как бы я не пыталась их заглушить. Если бы я знала, что последует за моим первым выходом на главную сцену, то ни за что бы на свете не согласилась подменять Энжел. Я могла бы предположить, что Тимур просто припугнул меня, но я уверена, что он не тот человек, который будет шутить или пускать свои слова на ветер.

Поэтому у меня два выхода: первый — уйти с этого чертова клуба и больше никогда его не вспоминать. В этом случае мне придется вернуться либо на вонючую кухню местной забегаловки мыть посуду, либо продолжать собираться цветы за копейки. И тогда моей семье вновь придется почувствовать горький вкус нищеты. Я только начала получать доход, который смог подарить нам шанс на лучшую жизнь. Второй вариант: завтра ночью, как ни в чем не бывало вернуться в клуб и позволить Тимуру взять то, что он хочет.

Домой я возвращаюсь ближе к девяти часам утра. Стоило мне открыть дверь, как мне навстречу бежит Матвей. Судя по тому, что он все еще одет в пижаму, он только проснулся.

— Адель! Адель! Бабушке плохо, я не знал, что делать. Принес ей воды, но она не пьет… — мой младший брат держит в маленькой дрожащей ручонке белый стакан с водой. Смотрит на меня оленьими глазками, наполненными страхом и тревогой.

Я, не снимая обувь, бегу в гостиную, надеясь там застать бабушку. Она сидит на диване, откинувшись на спинку и схватившись за сердце. Ее и так бледная кожа еще больше побелела, а губы отдают синеватым оттенком.

— Бабуля! Что случилось? — когда я подбегаю к ее осунувшейся фигуре, то замечаю в ее руке какой-то лист бумаги. Но не дождавшись ответа, бегу на кухню и быстрым рывком раскрываю верхний шкафчик. Достаю оттуда аптечку, и вы переворачиваю коробку верх дном, трясущимися руками пытаюсь отыскать нужное мне лекарство. Беру в руку коричневую баночку и также быстро возвращаюсь в гостиную.

Трясущимися руками наливаю прозрачную жидкость в стакан, смешивая ее с водой, и помогаю бабушке выпить. Кровь стучит в висках, вызывая ноющую головную боль. Приступ стенокардии у бабушки случается не в первый раз, благо, я знаю, что делать и какие лекарства давать. Когда у нее впервые прихватило сердце, мне было 16 лет, мы только похоронили родителей, и во время приступа я думала, что мне придется хоронить еще и бабушку.

— Как ты себя чувствуешь? Тебе полегчало? — я сижу напротив дивана и прижимаю к себе испуганного Матвейку.

— Уже лучше, дочка, лучше, — бабушка тяжело дышит и смотрит в потолок.

— Что случилось? Почему у тебя опять случился приступ?

— Пришел какой-то дядя и дал бабушке вон тот листок… — Матвейка выскакивает из моих рук и поднимает с пола небольшой лист бумаги, который бабушка уронила во время болей.

Я начинаю всматриваться в черные буквы и понимаю, что это квитанция. Какая еще квитанция? Я только недавно все оплатила. Вновь и вновь всматриваюсь в число с пятью нулями и не могу ничего понять.

— Что это такое? — я поднимаю глаза на лежащую на диване старушку и замечаю, что бабушка начинает тихо плакать, закрыв лицо морщинистой рукой.

— Прости меня, Адель. Ради Бога прости, — бабушка начинает всхлипывать, опять хватаясь за сердце.

— Тише, тише. Успокойся, бабуль. Просто скажи, что это все значит.

Бабушке требуется несколько минут, чтобы успокоится и наладить дыхание. Но для меня эти минуты казались вечностью, в голову лезли дурные мысли и возможные варианты их решения.

— Ты же знаешь, как дорого нам обошлись похороны ваших родителей, а у меня и так было много кредитов. Пенсия маленькая, ее едва хватало, чтобы погасить коммунальные счета. А тут вы с Матвейкой, сиротинушки мои. Вот я и не оплачивала кредиты и ипотеку вовремя, все думала потом само как-нибудь рассосётся. А тут квитанция… Задолженность у нас 800 000. Если не оплатить в течение месяца, квартиру у нас заберут.

— Бабушка… Как же так? — я встаю на ноги и злополучный лист бумаги выпадает из моих рук. Матвей подрывается с места, поднимает с пола выпавшую из моих рук квитанцию и боязливо прижимает к телу, словно эта бумага — самое дорогое, что у него есть. Я совсем не чувствую ног, у меня перехватило дыхание. В голове не укладывается. Сколько бабушка сказал? Восемьсот тысяч? Да мне за год столько не заработать. В голове лихорадочно бьется фраза «у нас отнимут квартиру», «мы окажемся на улице», «нам негде будет жить». Что же делать? Что нам делать? Что мне делать?

— Прости меня, Адель, прости. Родителей твоих не уберегла и вас погубила, — бабушка вновь начинает захлебываться слезами. Матвей подбегает к ней и накрывает ее лицо своими тонкими ручонками, прижимая ее содрогающуюся голову к своему телу. Такой маленький, а уже мужчина. Видит, как мы плачем, но сам не подает духом.

Я вытираю глаза до того, как по щекам потекут горькие слезы. После смерти мамы и папы я обещала себе больше не плакать. Обещала ведь.

Закоченевшими ногами плетусь в ванную комнату, поворачиваю до предела смеситель, и холодная вода начинает литься из крана, забрызгивая все вокруг. Больше себя не сдерживаю, позволяю накопившимся эмоциям со слезами выйти из меня. Позволяю тяжести прошедших дней пожирать мою душу, отравляя разум. Красные купюры в моих трусах, удар Энжел, домогательство Тимура, счет на восемьсот тысяч — сегодня произошло слишком много плохого и я больше не в силах это выдержать