Джаред

В кафе немноголюдно, и я сразу узнаю ее за столиком напротив барной стойки. Заметив меня, Рания приподнимается, одной рукой придерживаясь за спинку стула и приветливо машет мне другой рукой. Я, улыбаясь, иду через просторный зал ресторана, залитый солнечным светом, который проникает через большие окна. Рания сияет изнутри, румянец и несколько лишних килограммов делают ее очень милой, мягкой. Она кажется счастливой, и меня радуют перемены, которые я вижу.

– Адам, ты опоздал, – с шутливым укором говорит Ран. Ее глаза изучающе скользят по мне с ног до головы, а потом останавливаются на лице, и она немного хмурится. – Давно прилетел? Выглядишь уставшим.

– А ты выглядишь немного беременной, – меняю я тему, опуская взгляд на округлившийся животик. Рания смеется, кладя на него обе ладони.

– Ну тебя. Мог бы и промолчать, – она немного смущается, отворачивается, глядя в окно. – Как съездил? Виделся с оцтом?

– Уже откуда-то узнала. Мэтт проболтался? – потирая небритые щеки, спрашиваю я, откидываясь на спинку стула и вытягивая ноги.

– Я просто спросила где тебя черти носят, он ответил. Почему ты злишься?

– Я не с отцом мириться ездил, если ты так подумала. И от твоих родственников тоже нет вестей, если ты хочешь об этом спросить.

– Адам…

– И я не злюсь, Ран. Как можно злиться на красивую беременную женщину? – подмигиваю Рании, лукаво улыбаясь. Она фыркает, махая рукой в мою сторону.

– Ты неисправим. Девушки за соседним столиком рты пооткрывали. Как у тебя так получается? – качает головой Ран, ее темные волосы с красивыми упругими локонами рассыпаются по плечам.

– Не знаю. С тобой же не получилось, – я смотрю, как розовеют щеки Рании.

– Ты сам знаешь, почему. Но я всегда находила тебя очаровательным, а теперь просто тебя люблю.

– Я тоже тебя люблю, Ран, – отвечаю искренне. – Я рад, что мы есть друг у друга. Здесь, ты единственная, кто напоминает мне об Анмаре.

– Все-таки скучаешь?

– Сначала думал, что не буду, но вышло иначе, – немного раздраженно говорю я. – Я всегда знал, что могу поехать туда, сейчас нет… Любые запреты для меня… Сама знаешь.

– Да уж. Дух противоречия Саадатов. О нем ходят легенды, и однажды точно снимут кино, – ухмыльнулась Рания, мешая ложечкой сахар в кружке с чаем.

– Значит, ты не виделся с отцом? – возвращается она к первоначальному вопросу.

– Виделся, но это была сугубо деловая встреча.

– Я думала, что у тебя больше нет никаких дел с «Лакшери корп». Точнее. Ты сам говорил.

– Мое дело не касается «Лакшери корп». Это другое.

– И?

– Я обеднел на несколько миллионов, но не потерял силы духа, – криво улыбаюсь я, чувствуя, как на меня накатывает смертельная усталость после долгого перелета.

Рания потрясенно молчит, глядя на меня с сочувствием. Ей ли не знать, что такое непримиримая арабская семья, которая считает, что ты нарушил их правила, изменил традициям.

– Все нормально, немного еще осталось.

– Подожди, я просто не понимаю…

– И не надо, Ран. Давай, поговорим о твоем самочувствии. Как там маленькая девочка? Не шалит?

– Адам, если тебе нужна помощь… любая, – серьезно произносит Рания, игнорируя мою попытку сменить тему.

– Хорошо. Я тебя услышал. Спасибо. Давай просто поедим и поболтаем о чем-нибудь приятном, – прошу я. Она согласно кивает, но все следующие полчаса я чувствую на себе ее тревожные взгляды, которые на самом деле немного отогревают мою душу после того приёма, который ждал меня на родине. Я, конечно, не надеялся на чудо, но Анмар превзошел все мои ожидания. В плохом смысле.

Непринужденная беседа подходит к концу, когда официант приносит счет.

Мы выходим на улицу, и я с трудом сдерживаюсь от того, чтобы закурить, вспомнив, что рядом стоит беременная женщина. Рания кладет руку мне на плечо и целует в щеку на прощание, когда рядом с ней останавливается желтый спортивный автомобиль с откидным верхом. У меня когда-то был такой же. Какая ирония… Парень окидывает меня ледяным взглядом, выражающим высшую степень неприязни. Это невзаимно, кстати.

– Ран, быстро в машину, – грозно бросил он, переводя взгляд на мою спутницу, которая виновато пожимает плечами.

– Извини, Рей никак не может забыть, что мы были женаты. Спасибо, что пришел, – тихо произносит она. – Может, тебя подвезти?

– Рания! – настаивает муж моей бывшей жены.

– Нет, спасибо. У меня тут билет на выставку и одно незаконченное дело, – мягко улыбаясь, отклоняю предложение, которое привело бы мужа Рании в ярость, но он не услышал.

– Ладно, тогда. Созвонимся. Не пропадай.

– Ты тоже.

– Рания, черт возьми… – уже откровенно рычит Рей. Я еле сдерживаю смешок, глядя на его свирепое лицо.

– Да, иду, я иду. Тиран. Тоже мне.

Я смотрю, как она садится в машину, что-то выговаривая мужу за его плохие манеры. Она совсем не похожа сейчас на ту девушку, которую я увидел впервые в саду дома Норы. И дело не в отсутствии абайи и платка на волосах. Она просто другая. Раскрывшаяся. Свободная. Как странно, что, только расставшись, мы научились разговаривать друг с другом и стали по-настоящему близкими людьми и лучшими друзьями. Никогда не думал, что смогу быть настолько цивилизованным, что смогу сохранить с бывшей женой дружеские теплые отношения. Хотя, по большому счету, то, что было между нами, сложно назвать браком, или наоборот это и был именно «брак».

Я постоянно вспоминаю, как год назад, прилетев в Нью-Йорк, позволил Мэл сесть в машину и уехать от меня. Самое тяжелое решение в моей жизни. Теперь не уверен, что оно верное, но тогда, мне казалось, что я обязан поступить именно так. Я все равно был уверен, что мы будем вместе. Не смотря на все, что я натворил, не смотря на ее обещание никогда не простить.

Не я один держу слово. Не я один.

Мне хотелось побыть одному тогда, напиться и придаться своей боли, листая страницы прошлого и ища оправдания своим поступкам. Но меня дома ждала жена. Мне казалось в тот момент таким логичным сказать ей все, как есть. Правду. Но увидел и понял, что не могу. Не сумею. Ни одна женщина не хочет услышать, что не любима, что не нужна, даже если, и ты не очень-то нужен. Я зашел с другой стороны. Рассказал о разрыве с семьей, что теперь мой путь в Анмар отрезан, что, и с ее близкими мы общаться не сможем, но я не могу ее неволить, и она может вернуться домой, к отцу, если захочет. Рания сделала вид, что поверила, но, думаю, она поняла, что я хотел сказать на самом деле. Но в ее взгляде не было обвинения, не было уязвленного самолюбия, а только плохо скрываемое облегчение.

Я видел, что и Рании есть, что мне сказать, но она долго не решалась.

Но у нее не было выбора. Я мог отправить ее домой первым же рейсом, и она это понимала.

Она начала говорить, только взяв с меня обещание, что я не убью ее. Не думал, что Рания способна сделать что-то такое, что разозлило бы меня настолько, чтобы причинить ей боль. Я пообещал, что не трону ее, какой бы «страшной» не была ее тайна. В глубине души я собрался снисходительно выслушать ее историю о какой-нибудь ерунде. Вышла без платка, встретилась с подругой без сопровождения… Но я ошибался.

Ее тайна была и правда «страшной». Хотя, скорее, неприятной для меня. Но довольно поучительной в отношении женского коварства, у которого нет различия на национальности и религиозного предпочтения. Отец ошибался по всем пунктам. Нет никакой разницы между западными и восточными женщинами. Просто одни закрывают свои лица чадрой, скрывая за ней свои грешные мысли.

Рания встретила Рея в колледже, когда ей было семнадцать. Влюбилась в него сразу, завязался страстный роман со всеми вытекающими последствиями, но он был старше и закончив учебу уехал, а ей предстояло однажды вернуться домой «подпорченным товаром». Уже тогда начались переговоры о помолвке с Али, но, увидев, его Рания пришла в ужас, поняв, что тот ее точно убьет после брачной ночи, обнаружив отсутствие невинности. Вот так выбор лег на меня. Светлая волосы и кожа ввели Ранию в заблуждение, дав надежду, что я, в отличии от брата, человек цивилизованный. Потом она узнала кое-какие подробности о моей жизни и поняла, что погорячилась. Но дело было сделано. Помолвку разорвать без причины она бы не смогла, да и обе семьи уже стукнули по рукам и готовились к слиянию капиталов. Она вернулась к учебе, и перед самой свадьбой Рей появился снова, он умолял Ранию дать ему еще один шанс и подождать, пока он устроится в городе, чтобы забрать ее, но у Рании не было времени, и она ужасно боялась отца. А еще она боялась, что муж, то есть я, опозорит ее перед семьей за то, что не хранила себя до брачной ночи. От отчаянья девушка сделала себе несложную операцию по восстановлению невинности, чтобы избежать наказания.

Я много раз слышал о том, что наши женщины, которые учатся в Америке и Европе прибегают к подобным ухищрениям, но не предполагал, что моя жена тоже из числа девушек, недождавшихся первой брачной ночи.

На самом деле я не знаю, что бы предпринял, узнав после свадьбы, что Рания не девственница. Возможно, схватился бы за этот повод, чтобы расстаться с ней, но ее ждал бы позор, семейный суд и даже хуже… Вряд ли тогда я думал бы о ее судьбе и чести.

После ее откровенного и смелого рассказа многие кусочки головоломки сошлись. Конечно, я был зол. Она одурачила меня, водила за нос, изображая невинность, заставляя испытывать вину за свою холодность к ней. Черт, я считал ее идеальной, я заставлял себя ложиться с ней в постель из чувства долга, хотя мы давно могли жить каждый своей жизнью.

В порыве гнева я вышвырнул Ранию на улицу, захлопнув перед носом дверь, приказав ей вернуться к отцу, но, когда спустя несколько часов, остыв, и успокоившись, застал ее у дверей плачущей под проливным дождём, передумал. Мои безумные отношения с Меланией Йонсен научили меня иначе смотреть на женщин, видеть в них что-то большее, чем объект для удовлетворения похоти и создания уюта в доме.

Если у Рании есть шанс восстановить отношения с ее Реем, стать по-настоящему счастливой рядом с тем, кого она любит, то кто я такой, чтобы останавливать ее? Почему мы должны мешать друг другу? Ради данных клятв? Кому нужны эти клятвы, если в них нет ни капли искренности и любви?

Если бы я дал их другой девушке, то никогда бы не нарушил. Нужно поправить – если бы я дал их сегодня…

Я отпустил Ранию. В глубине души я всегда чувствовал, еще до того, как надел обручальное кольцо, что наш брак обречен, но сохранял бы видимость семьи, если бы не последние события в моей жизни. Все, во что я верил, рухнуло, изменив многое, и в первую очередь меня. Я потерял многое, но обрел больше… Это сложно объяснить словами. Это нужно почувствовать, влезть в мою шкуру. Я тот же человек, каким и был, не стал святым или праведником, не научился контролировать свой гнев так, как хотелось бы, но все-таки кое-какие уроки из случившегося извлек. И, наверное, моей жене повезло, что все сложилось так, а не иначе. И она выбрала правильный момент, чтобы рассказать правду. Рании пришлось потрудиться, чтобы мой гнев постепенно сошел на нет, и мы снова стали разговаривать. Она несколько месяцев неустанно вымаливала прощение. Мы развелись, и она почти сразу вышла замуж, чтобы отец не успел перехватить ее и увезти на родину, где бы ее ждала незавидная участь. Теперь мы оба изгои, и, наверное, это нас и сблизило. Оба нарушили законы своей страны. Я пошел против воли отца. Рания вышла замуж за иностранца другой веры. Но я знаю, что она ни о чем не жалеет и живет полной жизнью, каждый день благодаря Аллаха за то, что не вышла тогда за Али. А теперь совсем скоро Ран станет матерью, исполнив главное предназначение женщины.

В истории Рании и Рея мне непонятно только поведение нынешнего мужа. Сначала бросил, потом снова поманил. Опустил к другому, а потом принял обратно. Воспитание отца все-таки пустило слишком глубокие корни в моей душе, чтобы принимать легкомысленное отношение мужчин к своим избранницам, не проходящим любовницам, которых может быть много, а к будущим матерям своих детей. Но это уже мои заморочки, и кто я такой, чтобы судить их. Мэтт и Сэм тоже много раз сходились и расходились, но все-таки нашли дорогу друг к другу и теперь счастливы вместе.

Наверное, дико слышать от меня подобные рассуждения. Особенно после того, что я сделал собственными руками с девушкой, которая разбудила во мне все самое примитивное, порочное и низменное, чтобы потом показать насколько диким было мое поведение, насколько глуп и слеп я был. И нет ее вины в том, что я сходил с ума от отчаянной потребность получить ее, сделать своей настолько насколько возможно, сломав ее гордость и волю. Меня учили с детства, что мужчина управляет женщиной, он ее единственный ориентир и властелин. И не просто учили, я видел все своими глазами. Абсолютное доминирование. Но инстинктивно чувствовал на уровне подсознания, что Мэл никогда не согласиться на подобную роль. Ей нужно было равенство, а для мужчины-анмарца это была недопустимая роскошь.

Не могу сказать, что мои понятия сильно изменились. Я все так же хочу обладать ею целиком и полностью. Сделать зависимой от меня, покорной. Но появилось еще одно желание, которое перечёркивает все, чтобы я перечислил выше. Я хочу, чтобы она была счастливой.

Почему?

Потому что люблю ее.

Все так просто. На самом деле нет ничего сложного, если знаешь и принимаешь свои чувства. Сердце всегда подскажет верный путь.

Но я не хотел слушать, я завязывал глаза, цепляясь за догмы и традиции Анмара. И я наказывал ее за то, что чувствовал себя уязвимым рядом с ней.

Но на самом деле любовь не делает нас уязвимыми и слабыми. Это самое опасное заблуждение, которое кидает нас в крайность. Она открывает горизонты, она дарит силу. Или безумие, тьму и боль… если ты не хочешь принимать ее, если сопротивляешься, отчаянно и иступлено, как это делал я.

Я позволил Мэл уйти, не потому что сдался. Так было нужно. Слишком глубоки раны, слишком сильна боль. Если бы я надавил сильнее, она бы осталась. Я знаю, что мог бы, и сейчас могу. Но повторюсь, она не нужна мне сломленная и пустая. Я хочу счастливую Мэл, которая принимает меня таким, какой я есть. А для этого ей необходимо разобраться в себе. Она должна думать, что сама приняла решение.

А я помогу. Конечно, помогу.

У меня всегда есть план.

Некоторые вещи не меняются.

* * *

В Нью-Йорк я прилетел всего на сутки, и уже завтра утром вылечу в Лондон. Пришлось отвыкнуть от частных самолетов и прочих удобств, доступных принцу Анмара. Приходится как все… Бизнес-класс, шумные пассажиры, задержки рейсов, залы ожидания, очередь на регистрацию. Много нового, на самом деле. Есть свои плюсы. Например, время подумать и стройные стюардессы, которые все время улыбаются. В последнее время я разрываюсь между Англией и Америкой, пытаясь наладить контакты с матерью, которая во мне нуждалась после долгой разлуки не меньше, чем я в ней. Так же приходится усердно искать свою нишу в бизнесе, которую я хочу и могу занять. Я выгодно вложил все свободные средства в инвестиции, но неделю назад мне пришлось вывести большую часть, чтобы расплатиться с отцом. Кое-что у меня осталось, но, чтобы частично залатать дыры и собрать капитал для открытия собственного бизнеса, мне пришлось выставить на продажу пентхаус и яхту, и мой желтый Бугатти. Пора научится жить скромнее и не выделяться из толпы, хотя старые привычки искоренить сложно.

Но сейчас я иду вдоль двадцать шестой улицы, свернув с десятой авеню, мало отличаясь от простого парня, который только что вышел из офиса. Легкое распахнутое пальто, белый свитер, джинсы и туфли, которые стоят не меньше, чем диск для Бугатти. Клерк не смог бы позволит себе такие туфли, а вот опальный принц мог. Улыбаясь уголками губ, я достаю из кармана билет в James Cohan Gallery на выставку художника Спенсера Финча, задумчиво кручу в пальцах и убираю обратно.

Останавливаюсь перед художественной галереей, гляжу на именные часы, которые делали специально для меня. Еще одна вещь, от которой я не могу отказаться. Как от фамильного перстня, который, наверное, я больше не вправе носить. Отрываю взгляд от кольца, сглатывая тяжелый комок в горле, и поворачиваюсь спиной к входу в галерею, бегло скольжу взглядом по лицам прохожих, суетливо спешащих мимо.

В отличии от предыдущих девяти раз, я почему-то уверен, что сегодня я не потрачу свое время зря, и мне не придется дарить увядающий букет случайно-проходящей мимо девушке. Мне кажется, что одна маленькая вещица, которая лежит в моем кармане рядом с билетом каким-то чудесным образом притянет ту, что я жду каждый месяц в разных культурных местах Нью-Йорка. Я всегда выбираю галерею или выставку, не забывая об увлеченности Мэл живописью и рисованием. Как и в Париже пытаюсь материализовать ее желания, удивить, поразить и растрогать. Тогда сработало, и я надеюсь, что рано или поздно сработает снова. А пока раз за разом я посылаю ей приглашения и билеты с курьером, вместе с цветами, оставляя все свои координаты в карточке, с нетерпением и надеждой жду встречи в назначенный час, но она никогда не приходит. Но мысль о том, что, возможно, в этот самый момент она тоже думает обо мне, наполняет мою душу странным огненным чувством, печальным и пронзительным. Я не могу найти ему названия, да и нужно ли… Я представляю Мэл в уютной светлой комнате, разглядывающей мое приглашение с трогательным отчаянным выражением лица. Я знаю, она хочет прийти. И ожидая ее по нескольку часов, я чувствую себя легче, потому что, почти уверен, в этот момент наши души рядом… где бы она не была.

За этот год бесконечное количество букетов, книг и картин известных художников было отправлено по адресу Мэл. Я не знаю, что случалась с цветами, но подарки она вернула. Все, кроме одного… Она оставила себе Meligim. Белую арабскую кобылицу, которую я перевез из Анмара в Нью-Йорк. Меня это факт наполняет надеждой, потому что я знаю, что есть как минимум еще один подарок, от которого она не сможет отказаться. Я не могу и не хочу торопить события и давить на нее, прекрасно зная, как непросто Мэл дались первые месяцы после возращения в Штаты.

Отчеты Амира, который теперь был инкогнито приставлен к Мэл, наполняли меня отчаяньем. Я понимал, что сам виновен в происходящем, но и вломиться к ней и попытаться помочь было бы неправильно. Да и как помочь, если я являюсь – единственный источником ее боли и душевных мук. В первое время, признаться, я ждал, что ко мне вломятся полицейские и арестуют, но ничего подобного не случилось. Мэл не стала мне мстить, хотя я несомненно заслужил ее возмездие. Я знаю, что Лана проходила курс психологической реабилитации, вела замкнутый образ и до сих пор посещала своего лечащего врача, но уже не так часто.

Вот, черт побери, что я сделал с нами. Как я не видел, насколько хрупкая и ранимая ее душа?

Я уверен, что Мэл никогда не сможет забыть меня, но и простить тоже не сможет. До конца – никогда. Только я все равно не могу отступиться. Не могу отойти в сторону и наблюдать, как она постепенно возвращается к жизни, расцветает и начинает улыбаться. Несомненно, образумившийся грешник так бы и поступил, но я слишком эгоистичен, чтобы отказаться от нее. Даже ради нее самой.

Мэл нужна мне. Нужна больше, чем что-либо в этой жизни.

И я не успокоюсь, пока не получу ее обратно.

Meligim всегда будет моей. И не смотря на расстояния, на ее нежелание видеть меня, забыть, вычеркнуть из мыслей, памяти, убежать в безоблачное будущее, она, уверен, тоже чувствует… Ничего не закончилось.

От нашей болезни нет противоядия. И рецидив наступит очень скоро.

Мэл, хочет того или нет, принадлежит мне с той минуты, когда я увидел ее впервые. Единственная моя слабость, самое безумное желание. Моя зависимость, у которой есть имя. Даже, если пройдут годы, десятилетия, ничего не изменится для нас. Мы не станем лучше. Счастливее. Не способны, не умеем. Видимость счастья – фальшивка обертка. Если она хочет, то может попытаться, но я не хочу, не умею… Я дал ей достаточно времени. Этот год вымотал меня, довел до предела. И если она не придет сегодня сама, я перестану играть роль кающегося негодяя, который смиренно ожидает прощения.

Спустя час ожидания, я выбрасываю очередной букет в урну, решив сегодня никому его не дарить, и собираюсь уже уходить, когда вижу приближающегося ко мне Амира. Меня охватывает дурное предчувствие и еще не оформившееся ощущение крушения всех моих надежд. Я не жду хороших новостей. Амир мог позвонить, передать отчет на электронную почту, но, если он явился лично, значит есть причина. И она мне не понравится.

– Привет, Адам, – приветствует меня Амир. Мы пожимаем друг другу руки, и я не могу не ощущать исходящее от него напряжение.

– Почему ты здесь? – нахмурившись спрашиваю я.

– Есть разговор.

Мы идем в ближайшее кафе, где Амир без всяких предисловий передает мне свёрнутый лист бумаги.

– Это от Мэл, – поясняет Амир, мрачно глядя мне в глаза. Я застываю, не решаясь взять и развернуть послание. – Она раскрыла меня. Умная девочка. – добавляет он, словно я сам не знаю.

– Что там?

Амир удивленно вскидывает брови.

– Ты думаешь, что я читал?

– Нет, конечно…

Качаю головой, чувствуя себя глупо. Беру листок, ощущая, как бешено в груди колотится сердце. Черт, как мальчишка, но ничего не могу поделать с охватившим меня волнением. За целый год это первая весточка от Мэл. И даже, если в письме сплошные проклятия, я все равно почти счастлив.

Однако моя эйфория длится недолго. Буквально до момента, когда я читаю первые строки.

«Джаред.

В последнее время, я слишком сильно ощущаю твое присутствие в своей жизни. Я замечаю Амира, следующего за мной по пятам, не говоря уже об этих подарках, которые приходится отправлять тебе назад. Не надо… прошу, Джаред. Не надо.

Я не хотела писать это письмо, но вижу, что мои отказы тебя не останавливают. Я хочу, чтобы ты понял: у меня новая жизнь, без тебя. Не нужно ничего посылать, но спасибо за внимание. Мне приятно, что ты не забыл меня. Я бы соврала, если бы сказала, что сама тебя забыла.

Но я счастлива. И я наслаждаюсь свободой, которую ты мне обещал.

И ты, тоже будь счастлив. Я знаю, у тебя тоже теперь своя жизнь. Новая жизнь…

P.S. Спасибо, за Ангела. О ней я буду заботиться, я очень сильно привязалась к ней и полюбила. Она узнает меня, когда я навещаю ее. Я очень благодарна тебе за нее, Джаред. Она заставляет меня улыбаться…»

Что, б…ь? Что за бред?

Сжимаю письмо в кулак, яростно играя желваками. Понимаю взгляд на старого друга, но тот сразу отводит глаза. Грудь прожигает мрачное подозрение, царапнув когтями по сердцу.

– Что за х. я, Амир? Какая новая жизнь еще?

– Я хотел передать тебе лично, чтобы убедиться, что ты не натворишь снова дел и проявишь благоразумие…

– Ты не про письмо, же. Нет?

– Нет, – отрицательно качает головой Амир, и внутри меня все холодеет. Усмехаясь, провожу рукой по волосам, взъершив их.

– Ты издеваешься, да?

– Нет, я хочу, чтобы ты правильно все понял.

Амир достает из кожаной папки файл с какими-то документами. И несколько фотографий, которые кладет на стол перевёрнутой стороной.

Я поднимаю их одну за другой, ощущая, как меня охватывает ледяная ярость и тупое болезненное отчаянье.

«Я счастлива». Черт побери… И каждое фото кричит именно об этом. Каждое фото с каким-то смутно знакомым типом, который то держит ее за руку, то обнимает за плечи. Закрывая глаза, я пытаюсь прогнать картинки того, что осталось за кадром, того, что он еще с ней делает.

– Адам, ты же понимаешь, что это должно было однажды случится. Мелания – молодая красивая женщина. Целый год прошел. Ты причинил ей много боли, и я считаю…

– Мне похер, что ты там считаешь! Ясно? – ледяным вибрирующим от ярости голосом спрашиваю я, пригвождая Амира к месту свирепым взглядом. Хочется крушить все вокруг, но я сдерживаю себя из последних сил. Месяцы, проведенные с английскими снобами, дают о себе знать. – Эта девушка, – тычу пальцем в улыбающееся лицо Мэл на фотографии. – Принадлежит мне. И это, б…ь, даже не обсуждается. Я дал ей подышать, но не отпустил.

– Адам…

– Хватит уже, – поднимаю руку, не желая снова слушать Амира с его бреднями и нравоучениями. Это не его сердце горит сейчас. Ему не понять. – Пора напомнить, кто тут главный. Что это за урод? Мне нужно все на него. Кто, что, когда встретились. Как давно, б…ь, это длится. Насколько далеко зашло, и какого хера она в нем нашла.

– Многие вопросы носят слишком личный характер, и на них ответить может только Мэл, но я собрал все, что имеется на Брайана Пикота.

– Стоп! – обрываю Амира на полуслове, мучительно напрягая память. Гнев не помогает сконцентрироваться на мысли, найти нужные воспоминания. Всматриваюсь в смазливое лицо на снимке.

– Я знаю его. Конкурент «Лакшери корп». Хотя мне кажется, я где-то видел его раньше.

– Тебе не кажется, Адам.