15. Иван

За углом было не то, что я ожидал.

Не кровь на снегу, не сломанные кости, не чужой силуэт с ножом.

Юля стояла по колено в сугробе, в расстёгнутой куртке, из-под которой выбилась футболка, волосы растрепались, лицо белое как мел, глаза огромные, безумные, полные животного ужаса. Она пятилась спиной к стене дома, выставив перед собой кастрюлю, словно ею можно было прикрыться от медведя, и пар вырывался из её рта частыми облачками.

А перед ней Яша.

Он стоял на задних лапах, возвышаясь над Юлей, как мохнатая гора, и тянул к ней морду, любопытно принюхиваясь. Его чёрный нос двигался, втягивая запахи, уши настороженно торчали. Яша выглядел заинтересованным, но для человека, который видит медведя впервые в жизни, это зрелище — хуже любого кошмара.

— Не подходите! — заорала Юля, заметив меня. — Стойте там! Он меня сейчас сожрёт! У него пасть! И когти! И он рычит!

Яша не рычал. Он фыркал, пытаясь понять, что за странное существо вторглось на его территорию, да ещё и с гостинцами. В кастрюле у девчонки явно что-то было.

Я застыл на секунду. Потом до меня дошёл весь абсурд ситуации.

— Юля, — сказал я, делая шаг вперёд. — Это Яша. Мой медведь.

— Я вижу, что это не хомяк! — она отступила ещё на шаг, поскользнулась на утрамбованном снегу и, взмахнув руками, плюхнулась прямо в сугроб. Кастрюля отлетела в сторону. — Он сейчас кинется! Уберите его! Иван Петрович, уберите! Пиздец! А-а-а!

Юля завизжала так, что, наверное, в соседней деревне собаки залаяли.

Яша, обрадовавшись тому, что кастрюля теперь бесхозная, рванул к ней и сунул в неё морду.

Я подошёл, перехватил Яшу за загривок, как нашкодившего щенка, и оттащил назад вместе с кастрюлей. Медведь не сопротивлялся, только обиженно фыркнул и посмотрел на меня с укоризной: мол, ну чего ты, я же играю.

— Сидеть, — скомандовал я.

Яша послушно плюхнулся в сугроб, сложил передние лапы и уставился на Юлю с любопытством, склонив голову набок. Медвежий взгляд говорил: «Ну чего орёшь, глупая? Я же хороший».

Я повернулся к Юле.

Она всё ещё валялась в снегу, вся мокрая, волосы растрепались, щёки были уже не белыми, а красными. То ли от мороза, то ли от адреналина. Губёшки дрожали, зелёные глазюки всё ещё распахнуты, но в них уже появлялось что-то другое — осознание, что её не съели.

— Ты какого ху... Чёрта здесь делаешь? — спросил я, внезапно перейдя на ты. Голос прозвучал резче, чем я хотел, потому что меня самого всё ещё потряхивало от адреналина.

— Я… Я вынесла вашей собаке кашу, а потом... Я просто хотела посмотреть, откуда звук… — она тяжело дышала, грудь вздымалась под тонкой футболкой. — Там за домом кто-то сопел, я думала, может, собака… или лось… А тут ЭТО!

— Яша не лось, — сказал я, протягивая ей руку.

— Да неужели? — огрызнулась она, но вцепилась в мою ладонь мёртвой хваткой.

Я потянул её вверх. Она поднялась, поскользнулась, и я придержал её за талию, чтобы не упала снова. Мы оказались лицом к лицу, слишком близко. Её грудь касалась моей куртки.

— Ты орала так, будто тебя режут, — сказал я тихо. — Я думал, случилось что.

— Ну извините, — выдохнула она. — У вас тут медведь по двору гуляет! Нормальные люди кроликов заводят! Или котов! Или хомячков! А вы… медведя!

— Это и есть почти собака, — буркнул я. — Ты наху... Зачем его выпустила?

— Я не знаю, как так получилось. Вы меня за это не уволите?

Я невольно улыбнулся. Она выглядела одновременно испуганной, возмущённой и невероятно забавной. Снег в волосах, мокрые джинсы, это возмущение пополам с облегчением.

Она замерла. Подняла на меня глаза. Зелёные, огромные.

— Вы такой смелый… — прошептала она.

И обмякла в моих руках.

— Юля! — вырвалось из меня.

Я едва успел подхватить её, чтобы она не рухнула в снег. Лёгкая, как пушинка.

Вся её неиссякаемая энергия, этот вечный двигатель, этот фонтан как ветром сдуло. Осталась только хрупкость, беззащитность, тонкие запястья, посиневшие губы.

— Юль, — позвал я резко, встряхнул её. — Юленька! Юля!

Никакой реакции.

Я подхватил её на руки, даже не думая. Куртка распахнулась, волосы рассыпались по моему плечу, щека холодная, прижатая к моей шее. Сердце колотилось где-то в горле от злости на себя, на этого дурацкого медведя, на весь этот день.

— Только этого мне не хватало, — пробормотал я и быстрым шагом понёс её в дом.

Не разуваясь, протопал в гостиную. Опустил Юлю на диван, подложил подушку под голову. Обморок у неё, что ли? Ресницы длинные, тёмные, неподвижные. Губы чуть приоткрыты.

Я опустился рядом на колени, провёл ладонью по её щеке.

Нашатырь. Где у меня нашатырь? В аптечке? А где аптечка? В ванной? В шкафу?

Из головы всё вылетело, потому что мне никогда не приходилось никого спасать. Я всегда спасал только самого себя.

Я наклонился ближе.

— Юля, очнись! Ну, пожалуйста!

Никакой реакции. По щекам её хлестать? Девушку? Я не могу, у меня рука не поднимается. Я только могу по попе девушек ладошкой шлёпать. Ну, вы понимаете.

Паника поднималась где-то в груди, холодная, липкая. Я наклонился ещё ближе, почти касаясь ухом её рта, чтобы проверить, дышит ли.

А потом случилось страшное. Наши губы встретились.

Я застыл, потому что это было неправильно. Это было не вовремя. Это было безумием.

Но её губы — тёплые, несмотря на мороз, мягкие, несмотря на всю её дерзость, — прижимались к моим так отчаянно, так жадно, что внутри меня что-то рухнуло.

Я не знаю, кто из нас сделал следующий шаг. Может, она. Может, я. Но внезапно мои ладони уже держали её лицо, пальцы запутались в её волосах, и я целовал её так, будто от этого зависела моя жизнь.

Юля ответила сразу. Её руки обвили мою шею, притягивая ближе, не оставляя пространства для сомнений. Она целовала меня неистово, горячо, будто ждала этого момента всю жизнь.

Я чувствовал её дыхание, сбивчивое, горячее. Слышал, как она выдыхает мне в рот что-то неразборчивое, похожее на моё имя. Её пальцы гладили мою шею, зарывались в волосы на затылке, дёргали пряди.

Придавив её к дивану, я чувствовал её тело под собой — молодое, упругое, манящее, дрожащее уже не от холода. Талия, которую мои ладони обхватили сами собой. Изгиб бёдер. Тонкие ключицы под тканью футболки.

Юля выгнулась навстречу, застонала, и у меня потемнело в глазах.

Я должен был остановиться.

Где-то далеко, в замерзающем уголке сознания, билась мысль о Ласточке. О том, что скоро мы будем вместе. О том, что я ждал её много лет.

Но здесь, сейчас, была только Юля. Её вкус. Её тепло. Её руки, которые не отпускали.

— Что вы делаете, Иван Петрович? — возмущённо пропищала Юля, и это прозвучало, как пощёчина.

Я? Это разве я к ней присосался? Разве это не она первая начала?

Блять, да какая уже разница?

Я резко выпрямился, сел на край дивана, провёл ладонями по лицу. Сердце колотилось как бешеное. В штанах было тесно, и это бесило ещё больше. Потому что я не мальчишка. Потому что я должен контролировать себя.

— Я делал тебе искусственное дыхание, — нашёлся я. — Как видишь, помогло. Ты как вообще? Может, скорую?

— Не надо скорую. Мне гораздо лучше. Вы меня спасли. Два раза!

— Ладно, ты это... Полежи немного, — я помог Юле снять куртку, сапоги и укрыл её пледом. — А я пойду... Мне нужно... Снег почистить.

— И медведя заприте, — напомнила она, и в голосе снова появилась эта её дурацкая лёгкость. — А то я не переживу второго раза.

— Я быстро, — пообещал я и ушёл, не оборачиваясь.

Каменные яйца звенели на всю улицу, но на морозе я начал приходить в себя. Яша сидел на том же месте, вылизывал кастрюлю.

— Пошли, хулиган, — буркнул я. — Запру тебя.

Медведь нехотя поднялся, отряхнулся, обдав меня снежной пылью, и потрусил к вольеру.

Я закрывал за ним дверцу и думал об одном: вкус её губ. Запах волос. Тепло тела под моими руками.

Я не смелый. Я трус.

Потому что боюсь признаться самому себе, что Юля мне шибко нравится.