16. Юля

После того вечера я думала, что всё изменится. Что Петрович сломается, подойдёт, скажет что-то важное, что этот поцелуй станет точкой невозврата.

Но мой рабовладелец был не из тех, кто ломается.

Вместо того, чтобы пасть к моим ногам, он включил режим «директор завода» на полную мощность.

— Юля, свечи днём не жгут.

Я молча задувала фитиль и убирала подсвечники в шкаф.

— Юля, ковёр в гостиной лежал ровно. Зачем ты его сдвинула?

Я возвращала ковёр на место, хотя он смотрелся лучше под другим углом.

— Юля, зачем ты переставила вазу?

Я кивала. Спокойно. Без улыбки. Без дерзости. Без того самого огонька, который, кажется, его и бесил больше всего. Хотя бы он начал звать меня на ты. Это уже прогресс.

Наверное...

Я решила больше с ним не заигрывать, не провоцировать на поцелуи. Я отошла в тень и ждала, пока Иван сам высунет нос проверить, не охладела ли я совсем.

Я стала идеальной горничной. Профессиональной. Невидимой. Чёткой, как армейский распорядок.

Но я видела всё.

Как он входит на кухню и сначала смотрит не на стол, а туда, где я стою. Как отводит взгляд, если я случайно оборачиваюсь. Как он следит за мной краем глаза. В отражении тёмного окна. В зеркале прихожей. Через приоткрытую дверь кабинета, когда я прохожу мимо.

Я чувствовала этот взгляд кожей. Затылком. Спиной. Каждой клеткой.

Но не оборачивалась.

Утром, когда собралась на улицу без шапки, он окликнул меня у двери.

— Юля.

— Что?

— Шапку надень.

— Да мне не холодно, Иван Петрович.

Он не стал спорить. Просто подошёл. Взял с крючка у двери мою вязаную шапку и натянул мне на голову.

Движения были грубоватыми, но я чувствовала, как осторожно он поправил её, чтобы не зацепить волосы. Пальцы задержались на висках на секунду дольше необходимого. Провели по щеке.

Может, опять поцелует?

От этой мысли сердце заколотилось, как бешеное. Я боялась спугнуть его, поэтому стояла, не шевелясь, не поднимая глаз, глядя в его грудь, чувствуя тепло его рук и запах — дерева, мороза и того самого геля для душа, которым он пользовался каждое утро.

— Не хочу, чтобы ты заболела, — сообщил Марков и отступил на шаг.

— Спасибо, — сказала я тихо.

И ушла.

А внутри всё горело, хотя на улице было минус двадцать.

Он избегал разговоров. Уходил в кабинет сразу после ужина. Возвращался с завода позже обычного. Работал допоздна. Я слышала, как скрипит его кресло за закрытой дверью.

Потом он принялся контролировать моё питание.

— Ты поела?

— Да, Иван Петрович.

— Что именно?

Я перечисляла. Он кивал и уходил, будто проверял, не уморила ли я себя голодом. Наверное, боялся, что я снова в обморок упаду?

Однажды Иван позвал меня на задний двор. Я вышла, натянув куртку поверх футболки. Шапку надела сама, чтобы не провоцировать его. Яша сидел в вольере, ворочая носом снег, и при моём появлении поднял голову.

— Иди сюда, — сказал мужчина.

Я подошла. Медведь смотрел на меня своими тёмными, немигающими глазами. Ближе, чем в прошлый раз, он казался ещё огромнее.

— Пока меня не будет, его нужно будет покормить.

Я удивилась так, что даже не сразу нашлась с ответом.

— Вы хотите, чтобы я это делала? — переспросила на всякий случай.

— Да. Клетку не открывай, если боишься. Вот здесь у него специальное отверстие для миски, — показал он мне квадратную дырку внизу решётки. — Меня не будет всего сутки.

— А если он меня всё-таки сожрёт? — спросила я, и в голосе против воли проскользнула прежняя игривость.

— Он уже тебя запомнил. По запаху. По голосу, — Иван даже не улыбнулся. — Он же малыш совсем. Погладь его, не бойся.

Яша ткнулся носом в решётку. Морда у него была огромная, но глаза почти человеческие. Внимательные. Изучающие.

Я осторожно просунула руку через решётку и погладила его морду, жалея, что у меня нет с собой никакого угощения для него.

— Он чувствует людей, — тихо сказал Иван. — Если человек врёт, боится, хочет сделать плохо, Яша это видит сразу. А если он к тебе спокойно, значит, ты хороший человек и тебе можно доверять.

Я замерла. Эти слова упали в тишину, как камни в глубокий колодец.

И вдруг стало так больно, что я физически почувствовала спазм в груди.

Потому что я не хороший человек.

Я здесь не просто работаю. Я здесь потому, что прячусь от бандита, я здесь потому, что мне нравится жить в этом доме больше, чем в тёткином, я здесь потому, что хочу соблазнить своего работодателя.

Но у Ивана уже есть какая-то мымра. И завтра он едет в Омск встречать её.

— Я справлюсь, не переживайте, Иван Петрович, — сказала ровно.

Какая она? Красивая? Умная? Добрая?

Та, ради которой он ставил эту дурацкую ёлку, наряжал дом, создавал идеальный порядок.

Я здесь просто прислуга, а она королева.

После ужина я убрала со стола, помыла посуду, протёрла поверхности. Всё как обычно. Руки делали своё дело, а мысли крутились по замкнутому кругу: она, она, она.

Смогу ли я смотреть, как они будут вместе? Здесь, в этом доме, который я уже почти считала своим?

Я зашла в прачечную, где лежали стопки выглаженного белья. Его рубашки. Белые, идеально ровные.

Я взяла одну, провела пальцами по ткани. Хлопок. Чистый. Наглаженный до хруста. Моими руками.

Я поставила утюг, включила пар. Гладила медленно, тщательно, хотя там не было ни складочки. Руки дрожали, едва заметно. Я смотрела на эту рубашку и представляла, как он наденет её завтра. Как сядет в машину. Как поедет через всю область. Как встретит её в аэропорту. Как обнимет. Как привезёт сюда.

В наш дом.

Я поправила штору, которую Иван ругал за асимметрию, выключила свет и пошла в свою комнату.

Спать. Завтра будет новый день.

И он приедет с ней. А я буду улыбаться и подавать ужин. Потому что для этого меня и наняли.