22. Иван

Ирина спустилась на прогулку идеальная. Пальто, шарф, сапоги на каблуках — для неё, похоже, даже поездка в сибирский городок была поводом выглядеть как с обложки. Волосы уложены, макияж сдержанный, но красивый. От неё пахло теми самыми духами, от которых раньше у меня голова шла кругом.

— Готова? — спросил я.

— Да, Ванечка, поехали.

Юля, услышав наши голоса, вышла в прихожую.

— Хорошего дня, — сказала она просто.

— Спасибо, — ответил я.

Ирина улыбнулась вежливой улыбкой, которая ничего не значила.

Мы вышли во двор. Машина завелась с пол-оборота. Я прогрел двигатель, стряхнул снег с крыши, открыл Ире дверь. Она села, поправила пальто, посмотрела в окно.

— Холодно у вас, — сказала она.

— Это с непривычки.

— Наверное.

Я вырулил со двора. Снег лежал чистый, плотный. Мороз не злой, но такой, который держит в тонусе. Машина шла мягко, улицы были светлые, тихие, и мне вдруг стало по-мальчишески важно, чтобы Ласточке понравилось.

— Ну что, — сказал я, выруливая на центральную улицу, — покажу тебе Тару?

Ирина улыбнулась, глядя в окно.

— Показывай, Ванечка.

Я начал с того, что знал лучше всего. С центра. С тех мест, куда сам иногда заезжал без всякой надобности просто потому, что хотелось пройтись и проветрить голову.

Сначала проехали мимо Пушкинского сквера. После недавнего снега он выглядел особенно аккуратным, как открытка: дорожки прочищены, фонтан молчал по сезону, памятник Пушкину припорошён белым. Дети строили крепость, бабушки следили за внуками, укутанные в платки.

— Тут летом хорошо, — сказал я. — Люди гуляют, дети носятся. Вечером красиво, когда всё подсвечено. Фонтан работает, цветы кругом.

— Угу, — кивнула Ирина.

Она смотрела, но как-то на отъебись, без интереса, как смотрят на дорогу из такси — просто чтобы не сидеть, уткнувшись в телефон. Взгляд пробежал по скверу, по детям, по памятнику и упёрся в стекло.

Потом я показал ей театр. Наш северный драматический имени Ульянова. Здание сталинского ампира, колонны, широкие окна. Я сам не театрал, но театр в Таре — место важное.

— Здесь, если хорошие гастроли или премьера, зал полный, — сказал я. — Народ ходит. Актёры у нас хорошие. Приезжие часто удивляются — думают, в провинции ширпотреб, а тут уровень.

— Мило, — отозвалась Ирина. — Такой… провинциальный шарм.

Меня это слово царапнуло.

Провинциальный.

Я сделал вид, что не заметил.

Потом мы остановились возле фрагмента крепостной стены. Я вышел первым, обошёл машину, открыл ей дверь. Мороз сразу взял за лицо, снег хрустел под ногами. Ирина запахнула пальто, поёжилась и посмотрела на деревянные укрепления без всякого выражения.

— Это реконструкция той самой крепости, — сказал я. — Тару ведь в шестнадцатом веке основали. Тут история настоящая. Не придуманный старый город, а реальный. Купцы здесь жили, ссыльных держали, декабристы проезжали.

— Холодно, — сказала Ирина, не глядя на стену. — Вань, давай в машину. Я замёрзла.

Мы вернулись в салон, и я почувствовал лёгкую усталость. Не физическую. Внутреннюю.

Я хотел показать Ласточке город, а она, кажется, хотела, чтобы город просто быстрее кончился.

Мы доехали до историко-краеведческого музея. Я не потащил её внутрь — понимал, что с её настроением это будет пытка и для неё, и для меня. Просто рассказал по пути, что там есть макет старой крепости, тайга, промыслы, купеческий быт. Чучела зверей, старинное оружие, монеты.

— Ты так много всего знаешь, Ванечка. Видно, что ты очень любишь свой город.

Я посмотрел на неё.

— Я здесь всю жизнь прожил.

— Я понимаю, — кивнула она. — Просто ты рассказываешь так… как будто хочешь, чтобы я влюбилась в Тару.

Я усмехнулся без радости.

— А вдруг?

— В город? — она засмеялась. — Ваня, ну ты серьёзно?

Нет. Не в город. Я хотел, чтобы она влюбилась в мою жизнь. В дом. В мой порядок. В меня нынешнего. Не в того парня из общаги, которого она когда-то сочла недостаточно перспективным, а в мужчину, который сам построил себе всё это. Который вырос из студента в хозяина жизни.

Но вслух я этого не сказал.

Мы проехали мимо дома-музея Ульянова, потом я показал ей Спасский кафедральный собор — зимой, на фоне белого неба, с этим своим сибирским барокко он всегда выглядел особенно красиво, строго и будто старше самого времени. Золотые купола, белые стены, тишина вокруг.

— Тут красиво, — сказал я уже скорее для себя.

— Да, — отозвалась Ирина. — Красиво.

И снова тем же тоном. Как будто ей всё равно, собор это, магазин или автобусная остановка.

Я вёл машину дальше. Показал памятник основателям города, сказал пару слов про Ермака, про старые купеческие дома, про Самсоновский мост. Рассказал, что многие дома в центре дореволюционные, с резными наличниками, с историей.

На мосту я даже притормозил.

— Тут часто предложения делают, — сказал я. — Место такое… с репутацией. Мол, если на этом мосту предложить руку и сердце — брак будет крепким. Суеверие, но местные верят.

Ирина повернулась ко мне. В глазах мелькнуло что-то живое.

— Правда?

— Да.

— А ты бы сделал?

Вопрос прозвучал легко, почти игриво. Но у меня внутри что-то дрогнуло. Я посмотрел на дорогу. На снег. На мост впереди.

— Если бы был уверен — да.

— Ты всегда был серьёзным, — сказала она и тихо вздохнула. — Иногда даже слишком.

Слишком.

Я сжал руль.

Всю дорогу я вкладывал душу в этот чёртов день. Рассказывал. Показывал. Вспоминал истории. Даже сам удивлялся, сколько у меня, оказывается, в голове любви к этому городу. Сколько всего я про него знаю. Сколько помню.

А Ирина сидела рядом, красивая, ухоженная, рассеянная, и думала о чём-то своём или о ком-то своём.