25. Иван

И вот в этот самый момент на кухню вошла Юля.

— Иван Петрович, у вас телефон звонит, — сказала она и только потом увидела нас. Или сделала вид, что только сейчас увидела.

Момент разлетелся вдребезги, как стекло, как лёд под ногами.

Ирина медленно откинулась на спинку стула. Улыбнулась. Спокойно. Красиво. Но я видел, как у неё потяжелел взгляд. Как сжались пальцы на бокале.

— Спасибо, Юля, — сказал я.

— Пожалуйста.

Она вышла так же тихо, как вошла. Босиком. Я заметил. Опять босиком. Ступает бесшумно, но я всегда слышу. Почему-то всегда слышу.

Я посмотрел ей вслед. На секунду. Не дольше.

Ирина этот взгляд не пропустила. Конечно, не пропустила.

— Какая заботливая у тебя помощница, — сказала она.

— Она просто сказала про телефон.

— Ну да.

Она взяла бокал, отпила вино и больше к поцелую не возвращалась. Разговор свернулся сам собой, потёк по руслу «как дела на заводе».

А я впервые совершенно ясно понял: Юля теперь для неё — не просто прислуга и не просто раздражающий фактор.

Помеха.

Наутро началась уже открытая травля. Не в лоб. Ирина была слишком умной для грубости. Слишком хорошо воспитана. Слишком хорошо знала, как добиваться своего, не пачкая рук. Она действовала тоньше, осторожнее, но я видел каждую царапину, которую она оставляла на Юлиной коже. Каждый укол. Каждый укус.

— Юля, а у тебя всегда такие простые блюда? — спросила она за завтраком, ковыряя вилкой омлет. В голосе лёгкое удивление, почти сочувствие. — Я понимаю, конечно, провинция, продукты не те, но можно же было что-то поинтереснее придумать?

— Вы едите всегда с аппетитом, не вижу смысла что-то менять, — спокойно ответила Юля. Она стояла у раковины, вытирала руки, не оборачивалась.

— Просто я привыкла к другому уровню. В Москве завтраки — это искусство. А здесь… ну, выживают как могут.

— Тогда вам, наверное, здесь тяжело, — так же спокойно ответила Юля.

Я едва не поперхнулся кофе. Сжал зубы, чтобы не рассмеяться.

Ирина посмотрела на неё, потом на меня. Улыбнулась. Та самая улыбка, которая не доходит до глаз.

— Тара вообще… очень специфическое место, — сказала она. — Тихо. Пусто. Скучновато. Я не понимаю, как здесь можно жить.

— Так вся Россия живёт, Ира, — сказал я жёстче, чем собирался. Голос прозвучал резко, металлически. — За пределами МКАДа.

— Я не спорю, Вань, — мягко отозвалась она, и в этой мягкости было больше яда, чем в любой грубости. — Просто не моё.

И вот это «не моё» почему-то зацепило. Вцепилось в рёбра и не отпускало.

Потому что Тара — моё. Дом — мой. Завод — мой. Жизнь — моя. Я всё это построил сам, из ничего, из долгов, из страхов, из ночей без сна. А она приехала, посмотрела и сказала: «не моё».

А Юля в этой жизни почему-то смотрелась естественнее, чем Ирина, которую я, по идее, столько лет сюда мысленно приводил. Строил планы. Отводил место. Думал: вот она войдёт, и дом станет настоящим домом. А она вошла, и дом стал меньше, теснее, беднее, холоднее.

Так мне хотелось ответить Ирине: "Пиздуй-ка ты домой, милая!"

Но разве я мог? Я же мужчина, джентльмен, хозяин дома. Я сам её в гости пригласил на все новогодние праздники.

Что я, дикарь какой-то? Грубиян?

Дальше было только хуже.

Ирине не нравилась еда. Не нравился город. Не нравилось, что в доме жарко. Не нравилось, что полы скрипят в коридоре второго этажа. Не нравилось даже то, что снег во дворе «лежит как-то дико, безо всякой эстетики».

— Вань, а нельзя его убрать? — спросила она, глядя в окно. — Ну, хотя бы перед крыльцом? Чтобы было аккуратно.

— Я уже и так убрал. Чищу каждый день, да не по одному разу. Просто снег идёт каждый день.

— Ужас, — вздохнула она. — Как вы здесь живёте?

А потом она увидела Яшу и чуть не завизжала.

— Это что?!

Мы как раз вышли на задний двор. Яша возился в вольере, фыркал, ткнулся носом в решётку, ожидая, когда ему насыплют корм. Он был в хорошем настроении — ворочался, переваливался с боку на бок, как огромный лохматый шар.

— Это Яша, — сказал я.

— Медведь? У тебя во дворе медведь?

— Почти, — хмыкнула Юля. Она вышла за нами, в старой куртке, в шапке, съехавшей набок, и с миской в руках. — Он ещё медвежонок.

Ирина отступила на шаг. Потом ещё на шаг. Лицо её побелело.

— Ваня, это ненормально. Дикое животное. Оно может напасть.

— Яша ручной, — ответил я. — Он никого не тронет. Тем более, что я содержу его в клетке.

— Это же зверь! Он может убить! Его шкура прекрасно бы смотрелась возле моей кровати.

Угрюмый гавкнул на неё осуждающе и ушёл прочь от греха подальше, пока на его шкуру тоже не позарились.

Пока я пребывал в ахуе, Юля спокойно подошла к вольеру, сунула миску в специальное отверстие, Яша тут же высунул морду, ткнулся носом в её ладонь, фыркнул довольно.

— Привет, толстый, — сказала она. — Голодный? Конечно, голодный.

Она запустила руку в миску, достала кусок, протянула Яше прямо в пасть. Он взял аккуратно, почти нежно, огромными губами, и тут же потянулся за следующим.

— Не жадничай, — ворчала она. — Всё твоё, никто не отнимет.

Яша тёрся о её рукав, фыркал, лез мордой в ладонь, требовал добавки. Она смеялась, отталкивала его, ворчала, как на большого глупого пса:

— Ну не лезь ты так, обжора. Ах, ты… засранец бессовестный.

Ирина стояла в стороне, поджав губы, и выглядела рядом с ними абсолютно чужой.

Это было так заметно, так очевидно, что мне самому стало не по себе. Контраст бил по глазам, резал, как ножом.

Одна женщина в дорогом пальто, красивая, холодная, отступившая от медведя, как от грязи. Которая смотрит на мою жизнь и не видит в ней ничего, кроме скуки и дикости.

Другая в обычной куртке, в шапке набекрень, с миской в руках, спокойная, живая, своя. Которая смеётся над медведем и называет его обжорой. Которая не боится ни зверя, ни холода, ни меня.

— Ты ей доверяешь? — спросила Ирина тихо, когда мы возвращались в дом.

— Кому?

— Юле.

— Да.

— Зря.

Я остановился.

— Почему?

Она пожала плечами.

— Не знаю. У меня от неё странное ощущение. Слишком уверенная. Слишком быстро освоилась. Такие девушки обычно не просто так оказываются в чужих домах.

— Она приехала к тёте. В гости. Я предложил работу.

— И она согласилась? Сразу?

— Да.

— И ты не видишь в этом ничего странного?

Я посмотрел на неё долго. Внимательно.

— А что ты видишь?

Она улыбнулась.

— Ничего. Просто говорю.

Но я видел. Она видела в Юле угрозу. И пыталась её устранить. Аккуратно. Красиво. Женскими методами.

— Ты сейчас говоришь о человеке, который мне помогает, — сказал я.

— А я говорю о том, что ты слишком добрый, Ваня. И слишком доверчивый. Тебя могут использовать.

Добрый. Я усмехнулся. Может, и добрый. А может, просто слишком долго жил один, чтобы не заметить, как рядом с одной женщиной в доме становится пусто, а рядом с другой — тесно, шумно и почему-то хорошо.

Ирина шла рядом, красивая, раздражённая, явно ревнующая. Её пальцы сжимали мою руку, она держалась за меня, как за якорь, как за доказательство того, что она здесь главная. Что это её место. Что она хозяйка.

И где-то глубоко внутри мне было приятно от этой ревности. Приятно, что она борется за меня. Что ей не всё равно.

Но ещё глубже — росло другое чувство. Намного опаснее. Намного честнее.

Потому что за эту неделю я всё яснее понимал одну вещь:

Ирина пытается вернуть себе место, которое считает своим по праву.

А Юля, сама того не зная, уже заняла его.

И я, кажется, начал выбирать.

Сам того не желая. Не замечая. Против собственной воли. И от этого выбора мне становилось страшно.