39. Юля

— Там кто-то есть! — пискнула Машка и, не дожидаясь реакции, рванула к воротам.

Я даже не успела её остановить. Только и осталось, что рвануть следом. Потому что я уже знала, кто там. Просто знала. По тому, как защемило под ложечкой. По тому, как сердце сначала ухнуло вниз, а потом забилось где-то в горле, мешая дышать. По тому, как в ушах зашумело, будто я на секунду нырнула под воду.

Мы вылетели за калитку все втроём. Я, Машка, Алёна. И замерли как вкопанные.

На снегу лежал Иван.

Рядом валялся букет. Красивый. Дорогой. Бордовые розы вперемежку с белыми, в зелени, в какой-то нежной дымке — я такие только в глянцевых журналах видела. Совсем не к месту. Не к этому снегу. Не к этой ночи. Не к этой крови.

Кровь на его лбу. Тёмная, почти чёрная при луне.

Я присела рядом. Резко. Коленями прямо в снег. Холод прошиб до костей, но я не почувствовала. Я смотрела на него — бледного, без сознания, живого ли? — и не верила своим глазам.

— Ты что натворила, Пономарёва… Пиздец... — прошептала сама себе.

— Это он? — тихо спросила Алёна, выглядывая из-за Машкиного плеча.

— Он, — кивнула я.

Машка присвистнула. Долго. Протяжно.

— Красивый, — сказала она.

Пауза.

— И тяжёлый, — добавила она, когда мы попытались его приподнять.

Ничего не получилось. Вообще. Он был как бетонная плита в пуховике. Тяжелее, чем казался. Или это у меня руки тряслись и не слушались.

— Да он килограмм сто! — пыхтела Машка, пытаясь поддеть его под плечо.

— Замолчи! — огрызнулась я, чувствуя, как внутри поднимается паника, липкая, холодная, как этот снег. — Он сейчас замёрзнет!

Я посмотрела на его лицо. Бледное. Слишком бледное. Губы синеватые. Даже в свете уличного фонаря видно — дело плохо. И вдруг меня накрыло. Настоящим страхом. Тем самым, от которого в груди становится пусто. От которого забываешь, кто ты, где ты, зачем ты здесь.

— Ваня… — выдохнула я, сама не заметив, как назвала его так. Не «Иван Петрович», не «Марков». Просто — Ваня. Как будто всегда так было. Как будто имею право.

Он не шевелился.

Я сжала кулаки, а потом со всей силы залепила ему пощёчину.

Звук вышел звонкий — среди ночной тишины, среди снега, среди нашего общего ужаса. Машка даже вздрогнула.

— Ты его добить решила? — прошипела она.

Иван застонал. Скривился. И резко вдохнул — так глубоко, будто вынырнул из ледяной воды.

— Блять…

Я выдохнула:

— Слава богу.

Он открыл глаза. Мутные, несфокусированные. Поморгал. Посмотрел на меня и тут же нахмурился, хотя, кажется, ему было больно даже двигать бровями. Сел, озираясь по сторонам.

— Тебе коньки не понравились?

— Понравились.

— Тогда зачем...

— Не спрашивай. Просто в следующий раз надевай каску.

Пауза. Мы смотрели друг на друга. В его глазах — усталость, боль, надежда. В моих — чёрт знает что. Слишком много всего. Слишком быстро. Слишком неожиданно.

И вот тут девчонки резко «вспомнили», что у них есть ещё дела.

— Так, — сказала Машка, поднимая свой сапог. — Юль, мы поехали.

— Куда поехали?! — я обернулась к ней, не веря своим ушам.

— Домой.

— Сейчас?!

— Нам завтра… рано… — она старательно отводила глаза. — Дела, короче, важные.

И они свалили. Молниеносно. Как будто их ветром сдуло. Предательницы.

Я осталась с ним. В темноте. В снегу. С его кровью на руках.

— Пойдём, — сказала я, помогая Ивану подняться. — Пока ты себе ничего не отморозил.

— Бить больше не будешь? Я и так уже получил, — буркнул он, но встал, не забыв про цветы.

Мы зашли в дом. Тепло ударило в лицо — после мороза оно показалось почти обжигающим. Я сразу потащила его на кухню.

— Садись, — кивнула на табуретку, стаскивая с него пуховик. — Живее!

— Ещё и раскомандовалась!

Я достала аптечку из шкафчика — тётина, старая, с облезшим крестом. Перекись, вата, бинт, пластырь. Всё вывалила на стол. Руки дрожали. Чёрт.

— Не дёргайся, — сказала я, наклоняясь к нему с ваткой, смоченной в перекиси.

— Я и не дёргаюсь. Ты такая красивая...

Нашёл время, господи!

Я приложила ватку к его лбу. Перекись зашипела, затекла в рану. Он тихо зашипел, но не дёрнулся. Только пальцы сжал на коленях.

— Больно?

— Нормально.

Пауза. Тишина. Только наше дыхание. И вот это расстояние между нами. Слишком маленькое. Я чувствовала тепло его тела, запах — мороз, железо, кровь, и тот самый его запах, от которого у меня всё внутри переворачивалось. Я видела каждую морщинку у его глаз, каждую щетинку на его подбородке.

— Юля, — тихо сказал он.

Я не подняла глаза. Боялась.

— Мм?

— Прости меня. Я приехал, чтобы извиниться. Я был идиотом.

Рука застыла на месте, и я вся застыла. Потом, наконец, посмотрела на него. Он смотрел прямо. Без привычной жёсткости. Без этой своей стены, которую я так долго пыталась пробить. Без маски «директора завода» и «хозяина жизни». Просто он. Усталый. Подбитый. Виноватый. Настоящий.

И от этого стало ещё хуже.

— Я не должен был… — начал он. — Прости.

Я резко отвернулась.

— Сиди спокойно, — пробормотала я, наматывая бинт на его лоб. Пальцы скользили, не слушались.

Но он вдруг схватил меня за запястье. Резко. Крепко. Я вздрогнула.

Он встал во весь рост, возвышаясь надо мной, как гора.

Я хотела что-то сказать. Съязвить. Оттолкнуть. Спрятаться за очередной колкостью, за привычной бронёй, назвать его снова «Иваном Петровичем». Но он наклонился. И всё.

Я пропала.

Его губы. Горячие. Жёсткие. Живые. Я на секунду замерла. А потом… ответила. Чёрт. Опять. Пальцы сами вцепились в его свитер. Дыхание сбилось. Сердце колотилось так, что, казалось, сейчас выскочит.

И я перестала сопротивляться. Потому что уже не могла. Потому что ждала. Потому что боялась, что если сейчас оттолкну — он уйдёт навсегда. И я этого не переживу.