40. Юля

Мы задели стол. Стул. Что-то грохнулось на пол. Я даже не поняла, что именно.

Я не знаю, как мы оказались в моей комнате. Наверное, он нёс меня. Наверное, я вцепилась в него так, что пальцы занемели. Наверное, где-то по пути мы задели дверь, и она хлопнула, но я ничего не слышала. Только его дыхание. Только своё сердце, которое колотилось где-то в горле, мешая дышать.

Ваня опустил меня на кровать, и пружины жалобно скрипнули. Кошки, спавшие на ней, бросились врассыпную. Я не успела испугаться, что кровать старая, не успела подумать, что тётя Таня нас может застукать, потому что его руки уже скользили по моим бокам, обжигая кожу сквозь тонкую футболку. Футболку, которую он уже стаскивал, нетерпеливо, почти грубо.

— Юля, — выдохнул он. Имя прозвучало как молитва. Как просьба. Как приговор. — Я так по тебе скучал, — прошептал он, и его голос, низкий, хриплый, с этой его сибирской хрипотцой, заставил меня содрогнуться. — Что ты мне даже во сне снилась. Каждую ночь.

Я хотела сказать что-то колкое. Про Ирину. Про то, как он смотрел на неё. Про то, как мне было обидно, но его губы снова нашли мои — горячие, настойчивые, жадные — и я забыла все слова.

Его пальцы скользнули под футболку, коснулись живота. Шершавые, мозолистые, рабочие руки. Руки, которые управляли заводом, держали лопату, гладили медведя. А теперь гладили меня. И от этого контраста у меня внутри всё переворачивалось.

Я вцепилась в его плечи, чувствуя, как напряжены мышцы под моими пальцами. Он пах морозом, снегом, чем-то ещё — мускусным, мужским, таким, от которого кругом шла голова.

Он стянул с меня футболку, и прохладный воздух коснулся груди. Я инстинктивно прикрылась, но он убрал мои руки.

— Не смей, — хрипло сказал он. — Ты красивая. Самая красивая.

Почему я ему всё это позволяю? Я всё ещё обижена.

Он смотрел на меня. В его глазах было что-то такое, от чего я забыла, как дышать. Не просто похоть. Не просто желание. Обожание. Жадность. Словно он хотел запомнить каждую родинку, каждый изгиб, каждую линию моего тела.

Некоторое время я наблюдала за тем, как он раздевается. Сначала свитер, потом рубашка — пуговицы летели в стороны, он не стал их расстёгивать, просто рванул. Обнажилась его грудь — широкая, сильная, с тёмными волосками.

Потом ремень. Пряжка звякнула, брюки упали на пол. Я смотрела, как он освобождается от них, не стесняясь, не торопясь. И когда его боксеры полетели следом, я увидела его.

Иван везде был большим, крепким, уверенным. Я облизнула пересохшие губы, чувствуя, как внутри всё сжимается от предвкушения.

Он улыбнулся, заметив мой любопытный взгляд. Не той своей жёсткой, холодной улыбкой, а другой — тёплой, почти мальчишеской. И вернулся ко мне на кровать.

Теперь я снова чувствовала его запах. Обнажённого, возбуждённого, настоящего.

Его пальцы скользнули по моим рёбрам, по животу, выше. К груди. Когда он коснулся её, я закусила губу, чувствуя, как тело отзывается жаром. Он сжимал, ласкал, гладил большими пальцами соски, доводя до исступления.

Я выгнулась, чувствуя, как внутри все сладко и нестерпимо закипает.

Он опустился ниже, целуя живот, рёбра, оставляя влажные следы на коже. Его губы задержались на моём бедре, и он легонько укусил его. Я вскрикнула, чувствуя, как дрожь пробегает по всему телу.

— Ты такая отзывчивая, — прошептал он, и его дыхание обожгло внутреннюю часть бедра. — С тобой хочется… не останавливаться.

Я не успела ответить. Его пальцы зацепили край трусиков и медленно, дразняще стянули их. Широкая ладонь властно легла на промежность, и я застонала, впиваясь пальцами в простыни.

Он раздвинул половые губки, поласкал пальцами, чувствуя, как влажно уже там. Как горячо. Как я вся горю.

Я хотела его поторопить, но слова кончились. Остались только ощущения.

Ваня не торопился. Словно хотел запомнить каждый мой вздох, каждый стон. Его пальцы вошли в меня — медленно, глубоко. Я закинула голову назад, чувствуя, как мир сужается до этого мужчины, до его губ на моей коже, до этого сладкого, нестерпимого напряжения.

Между ног разрастался пожар. Грудь налилась тяжестью, соски заострились от мужской ласки. Низ живота тянуло, будто там закрутилась огромная пружина. Я бесстыже стонала, извиваясь на его руке, подаваясь своей зудящей, мокрой дырочкой навстречу его пальцам. Мне было плевать, как я выгляжу. Мне хотелось, чтобы он видел, как сильно я его хочу. Как сильно он мне нужен.

Он на секунду отстранился. Достал из кармана брюк бумажник. Из бумажника — презерватив.

Я смотрела, как он раскатывает латекс на своём члене, и в голове билась одна мысль: сейчас. Сейчас это произойдёт. Сейчас он будет во мне.

Он расположился между моих ног, приставил головку к моему изнывающему лону. Посмотрел на меня. Спросил глазами: можно?

Я кивнула.

Он толкнулся. Медленно. Глубоко. Сразу на всю длину.

С моих губ сорвался нетерпеливый, протяжный звук, похожий на скулёж. Я умру сейчас. Умру. Это уже невыносимо.

— А-а-а-х!

Ваня поцеловал меня в губы. Жадно, уверенно, исследуя мой рот языком. Его пальцы сжали мои соски, превращая их в твёрдые камешки. И он начал двигаться.

Чётко. Быстро. Вколачиваясь в меня, как отбойный молоток.

Я чувствовала каждый его сантиметр внутри себя. Каждое движение. Каждую пульсацию. И понимала, что долго не продержусь. Было так остро и горячо, как ни с кем. Никогда.

Я уже не стонала — орала в голос. Пусть вся Тара слышит. Мне было всё равно.

— Моя, — шептал он, тяжело дыша. — Вся моя.

Я обняла его за шею, прижимаясь всем телом. Хотелось слиться с ним каждой клеточкой, ощущать собой каждый сантиметр его каменной плоти. Он долбил меня уже с запредельной скоростью. Я не возражала, чувствуя, как приближается оргазм. Смазка стекала по бёдрам, комнату наполнили влажные, чавкающие шлепки наших тел. Я кусалась, царапалась, находясь в каком-то пьяном полузабытьи.

Всё было настолько чувственно, что эмоции и ощущения казались оголёнными проводами.

Внизу живота нарастало напряжение. С каждым толчком — сильнее. Выше. Острее. Я выгнулась дугой, вцепилась в его спину ногтями, чувствуя, как он входит в меня снова и снова.

— Ваня... — закричала я.

И взорвалась.

Громкий вскрик, рваное дыхание, судороги удовольствия, которые прокатились по всему телу. Я выгнулась ему навстречу, чувствуя, как пустота внутри заполняется чем-то огромным, тёплым, живым.

Он продолжал двигаться. Рвано, тяжело, задыхаясь от страсти. Стал больше и твёрже внутри, пульсировал. Кончил с диким рыком, ухватив меня за задницу обеими руками, вжимая в себя так сильно, будто хотел, чтобы мы стали одним целым.

Сразу вышел. Упал рядом, притягивая меня к себе на грудь.

Некоторое время молчали. Только дыхание. Только стук сердец. Только запах секса в маленькой комнате.

Никогда не чувствовала себя настолько удовлетворённой, целой и счастливой.

Он лениво поглаживал меня по плечу, и я начала проваливаться в дрёму, слушая размеренное биение его сердца.

— Юль, — сказал он вдруг. Голос сонный, но в нём чувствовалась улыбка.

— М? — не открывая глаз.

— Выходи за меня замуж?

Сон как рукой сняло. Я открыла глаза и уставилась на Маркова. Видать совсем мозги сотряслись, раз он мне уже такое предлагает.

Я рассмеялась. Тихо, по-девчоночьи, уткнувшись носом ему в грудь. Слава богу, я его насмерть не зашибла.

— Вот так сразу? — кокетничала я.

— А что? Гостья моя вот-вот съедет, так что...

— Погодите! — внезапно я перешла с ним снова на "вы". — Так вы ещё Ирину не выгнали?

— Нет, но...

— Всё понятно! — Я вскочила с кровати и принялась одеваться. — Вам пора, Иван Петрович!

— Юль, ты чего?

Марков тоже поднялся и натянул трусы.

— А ничего! Думаете, прощения попросили, и всё?

— Да я...

— Собирайтесь поскорее. Не хватало ещё, чтобы тётя Таня вас тут увидела!

Марков поджал губы и быстро оделся. Я стояла, скрестив руки на груди, и смотрела, как он собирается.

Так не хотелось, чтобы он уходил, но не у тёти же нам с ним миловаться?

Пусть валит уже, и сердце мне не рвёт.

— Я люблю тебя, Юля! Я расставил с Ириной все точки, клянусь. Когда она уедет — вопрос времени.

У меня от этого признания сердце на секунду остановилось. Может, это мне коньком прилетело, и всё это снится теперь?

— Не уехала же ещё? Вот и вали к своей Ирочке! — злобно прошипела я.

— Спокойной ночи, — буркнул Марков и ушёл.

Спрятавшись за занавеской в зале, я проводила взглядом машину Ивана и тяжело вздохнула.

Потом подобрала в прихожей его букет, слегка прихваченный морозом и закружилась с ним в танце. Бабочки запорхали в животе.

Он любит меня! Он меня тоже любит!