45. Иван

Пацан у стены вообще сник. Мы с ним вдвоём молча смотрели, как Фёдор ужинал. Ел мужик с аппетитом, так что у меня у самого от куриного запаха в животе заурчало. Отчего-то вспомнились Юлины макароны с салом, когда меня прохватило потом.

Всё бы отдал, лишь бы только ещё раз поесть стряпни еёшной. Может, ну его этот завод? Пусть забирает, только оставит нас в покое уже?

Есть хочу и трахать Юлю. И чтобы все ушли отсюда к чёртовой матери.

Я открыл было рот, чтобы возобновить переговоры, но тут во двор въехала машина.

Фары полоснули по окнам гостиной. Белый свет рванул по стенам, по лицу Кулясова, по моему собственному отражению в тёмном стекле.

Хлопнула дверца машины.

— Ты смотрю гостеприимный? — усмехнулся Федя, приподнимаясь на ноги, вытягивая шею к окну. — Кто там ещё пожаловал? Надеюсь, не менты, а то у нас разговор не закончен.

И вот тогда меня переклинило.

Я даже не подумал. Всё произошло быстрее, чем мозг успел что-то решить. Быстрее, чем страх. Быстрее, чем сомнения, которые терзали меня все эти дни.

Метнулся вперёд диким кабанчиком, схватил с пола сумку курьера — тяжёлый термокороб, в котором лежал ещё чей-то ужин, и от души, со всей силы, с которой только мог, впечатал ею Кулясову по роже.

Тяжёлый термокороб глухо бахнул ему в скулу, Федя от неожиданности качнулся назад.

Вообще-то я хотел только пистолет со стола схватить. Но, если честно…

По ебалу я ему тоже давно хотел дать. Очень сильно хотел.

— Ах ты ж сука… — выдохнул он, тряся головой, разгоняя круги перед глазами.

Я не дал договорить, перевернул стол прямо на него. Пистолет скользнул по столешнице, упал на пол, закатился под диван. Я бросился к нему одновременно с Кулясовым.

Мы рухнули на пол вместе. Я врезался плечом в пол так, что в глазах вспыхнуло белым, искры посыпались, но адреналин уже залил всё к чёртовой матери.

Боли не было, только одна мысль, только одна, выстукивающая по рёбрам, как пулемёт:

Юля.

Что там, блять, происходит на улице?! Жива ли она вообще?! Что эти уроды там с ней делают, что их нет так долго.

Кулясов ударил меня первым. Кулак вошёл в челюсть жёстко, с хрустом, голова дёрнулась в сторону, в глазах уже во второй раз за сегодня потемнело, по губе потекла тёплая, солёная кровь.

Я врезал ему в живот коленом. Он выдохнул сквозь зубы — громко, со свистом, — но не отпустил. Мы сцепились на полу, как два бешеных пса.

Он снова потянулся к пистолету. Я увидел это боковым зрением, как рука тянется под диван, как пальцы скользят по паркету, пытаясь нащупать металл, и озверел.

И ударил справа в челюсть, потом слева, потом коленом в живот, потом локтем в лицо, потом ещё, ещё, ещё.

Я вообще плохо помню следующие секунд тридцать. Только смутные обрывки и ярость, от которой темнеет в глазах. Такую, что не видишь ничего вокруг. Только цель. Только враг. Только этот ублюдок, который посмел прийти в мой дом. Который посмел угрожать Юле.

— Хватит, перестаньте! — как сквозь воду услышал я голос Иры, прибежавшей на шум. — Ваня! — визжала она. — Хватит! Ты его убьёшь!

Я отшвырнул от себя обмякшего Фёдора и достал пистолет.

Всё. Я перехватил инициативу!

Кулясов сплюнул кровь на пол и вдруг засмеялся.

— Вот же чёрт. Я тебя недооценил, директор.

— Добро пожаловать в Сибирь! Вставай! Отзови своих шавок, или я тебе сейчас мозги вышибу!

С улицы снова донёсся шум. Мат. Грохот. Чей-то крик — короткий, оборванный.

И вдруг — рык.

Низкий, тяжёлый, гулкий. Такой, от которого волосы встают дыбом и холодок бежит по спине.

Яша.

Мы с Кулясовым одновременно замерли. Курьер продолжил сидеть на полу в ахуе. Ирина схватилась за сердце.

— Это ещё что за херня? — выдохнул Фёдор, с трудом поднимаясь на ноги.

А у меня сердце рухнуло куда-то вниз, провалилось сквозь пол, сквозь землю, к чёртовой матери.

Потому что я понял: клетку открыли, и Яша вышел на волю.

— Твою мать… — прошептал я.

И рванул к двери.