Глава 8
POV Маша
Как хорошо, что первая любовь не может повториться. В двадцать один год мы не очень‑то смелы, и я испытывала страхи, меня непрестанно лихорадило.
Дафна Дю Морье «Ребекка»
День сегодня непростым выдался, Зоя буквально с цепи сорвалась, загоняла меня. И занавески сними, и повесь, оказывается, не те повесила, снова сними… Я старалась подавить растущий гнев и подозрение, что она все это нарочно делает. Невзлюбила за что-то и издевается. Может боится, что на ее место мечу? Так я миллион раз повторяла, что для меня это, лишь подработка летняя. Но лишний раз убедилась, что не любят москвичей в провинции. Увы, это очень обидный факт.
В общем, сцепив зубы я продолжала выполнять поручения, якобы к приезду матери хозяина все должно быть в идеальном состоянии… Пока не пришла Дарья Петровна и не заявила густым низким голосом, что ей нужна моя помощь. С ней Зоя не решилась спорить, а я с благодарностью на ватных, от усталости ногах, поплелась за кухаркой, готовясь еще к раунду уборки. Но меня усадили за стол и налили чаю.
- Зойка совсем с цепи сорвалась, - буркает Дарья Петровна, а я краснею.
- Я думала мне показалось.
- Ничуть. Психует, ревнует к тебе.
- К кому? Кого?
- Да мало ли. К Анне Львовне, та как дочь тебя приняла… а может к хозяину.
- Вот еще, что за глупости.
- Да ладно, не мое это дело. Жуй, - ставит передо мной тарелку со свежей выпечкой. – А то лица на тебе нет.
И правда, я сегодня позавтракать не успела, проспала. И Зоя, зная это, словно специально держала меня подальше от кухни.
- У Зойки день рождения завтра. Двадцать восемь, тридцатник почти, вот и бесится.
- А чего беситься, отличный возраст.
- Тебе сколько, Маша?
- Двадцать три…
- Вот когда к тридцатке доберешься, тогда судить будешь.
- Хотите сказать, она меня из-за возраста не любит?
- Понятия не имею. Мне оно и не интересно. Но не люблю, когда обижают ни за что человека.
- Спасибо.
- Мне Анна Львовна поручила за тобой приглядывать.
От этих слов теплеет на душе.
- Спасибо вам большое. Хорошо, что Зоя тут одна такая…
Лукавлю, для меня главная проблема в этом доме не стервозная служанка… а хозяин, вызывающий очень противоречивые, и очень сильные эмоции.
- Владимир очень добрый. Тебе незачем бояться его. – Произносит Дарья, а я подпрыгиваю – неужели опять озвучила свои сокровенные мысли?
- Я и не говорила, что боюсь. Но…
Осекаюсь, не знаю как сформулировать то, что испытываю к хозяину дома. На память приходит наша вчерашняя встреча после моего купания, и чувствую, что щеки начинают гореть…
- Вот и хорошо, ничего не бойся, - подводит черту под темой хозяина Дарья Петровна. Видимо решила, что некрасиво это обсуждать, и я с ней полностью согласна. А уж в следующую минуту и вовсе полна благодарности, что кухарка закруглила этот разговор, потому что в кухню заходит… предмет обсуждения собственной персоной.
Только не сразу понимаю, что это он. Другой человек… Дубровский, да. Но побрит, подстрижен. Глаза голубые, огромные, смотрят на меня пронзительно, кажется, что сейчас утону в этой лазури, потеряю себя безвозвратно. Он невероятно красив. Я об этом, конечно догадывалась, даже под бородой и лохматой копной угадывалась порода. Но то, что увидела сейчас, причем так неожиданно, стало сильнейшим потрясением. Меня словно накрыла огромная волна.
Не знаю что сказать, как отреагировать, столько чувств сразу нахлынуло, и восхищение, и потрясение, и смущение – ведь только о нем говорили… Внутри все поет, или нет, скорее визжит от столь резкого всплеска эмоций. Понимаю, что еще долго буду переживать этот момент внутри, снова и снова. Но сейчас – не контролирую себя абсолютно. Полный нокаут… «Очнись, дура, - шепчет мне внутренний голос. – Уставилась, как баран на новые ворота, позорище. Может, он по делу пришел, вытащи хоть бублик изо рта…»
Осознав в эту минуту, какое позорное зрелище являю собой, вскакиваю со стула. Смотрю вопросительно, ожидая, что Дубровский озвучит причину своего появления. Но он молчит, я тоже молчу, и видимо, кухарка тоже поддалась этой атмосфере гнетущей тишины. Только жужжание залетевшей на кухню мухи и слышно…
Паузу нарушает хозяин дома. Ставит передо мной какой-то предмет (не могу сфокусировать зрение, понять, что это), и буркает:
- Вот, вещи твои.
И выходит за дверь.
***
- Ну вот видишь, я говорила, что Владимир Андреевич замечательный. Надо же, чемодан принес тебе. А красивый то какой! Я таких и не видала никогда. Интересно, где взял.
Причитания кухарки приводят меня в чувство. Пялюсь на свой чемодан. И правда, где Дубровский взял его? Неужели ездил к Светлане? Но как… Карл сказал?
Конечно же! Если пожелает, богач-отшельник может получить любую информацию… И, видимо, пожелал. Но почему сейчас? Не сразу…
Это намек? Чемодан – значит пора отправляться восвояси?
Что я теперь должна думать? И как спросить, если до сих пор сердце колотится и болит. Мне не вынести еще одной встречи, разговора. Лучше бы он оставался лешим! Не так опасно для окружающих… Такая красота как у него – смертельна для романтичного женского сердца. Теперь я боюсь Дубровского еще сильнее…
- Что с тобой, деточка? – доносится, словно сквозь вату, до меня голос кухарки.
- Простите? Что вы сказали? – переспрашиваю, чувствуя, что на какое-то время не то что нить разговора потеряла, меня вообще в параллельную вселенную вынесло…
- Ты очень бледная… Испугала меня. Давай, еще чаю сделаю, покрепче, послаще.
У меня и правда голова кружится, киваю Дарье Петровне, и она поворачивается к электрическому чайнику, начинает хлопотать…
- Ты это, не разболейся, милая. Я же никак не скажу новость – в кафе завтра идем. Ты тоже.
- Зачем? – удивляюсь странной новости.
- Так ведь у Зои день рождения. Мы там всегда отмечаем, традиция. Кухня отличная. Иногда и поварихам, знаешь ли, отдыхать надо.
- Конечно, я с вами согласна. Но зачем мне на день рождения Зои идти, она меня терпеть не может…
- Ну уж прям ты загнула… У нее характер непростой, это есть, конечно. В любом случае, не говори глупости. Идут все, и точка.
Я поняла, что спорить бесполезно, да и была слишком деморализована появлением побритого хозяина и его красотой, чтобы собраться с мыслями и привести достойные аргументы, и отказаться от приглашения.
Меня отправили собираться за два часа до начала «вечеринки». Заведение, в котором должно проходить празднование, совсем недалеко от замка, «городок» - так называется остановка. Я в последнее время часто туда бегала на рынок, пешком не больше пятнадцати минут. Наряжаться мне особо было не во что, нарядным было одно единственное платье – белое, кружевное. Мы с мамой его на блошином рынке нашли, удивительно, но там можно иногда наткнуться на настоящие раритеты. Я его чуть ушила, и село идеально по фигуре. Вот только носить особо было некуда. Но сейчас, да на загар… Надо признать, я неплохо выглядела. Не знаю, мне почему-то захотелось быть этим вечером яркой, заметной, красивой… Лучше бы я этого не делала…
***
Собралась я быстро, а в оставшиеся полтора часа набросала портрет Зои – больше подарить мне было нечего. Постаралась изобразить ее красивой.
Удивительно, я очень стеснялась своего подарка, но картина произвела настоящий фурор, очень понравилась имениннице, та даже заметно потеплела ко мне. В остальном компания собралась более чем приятная и радушная, я наслаждаясь дружеской атмосферой, расслабилась. Еда была очень вкусной, вино – тоже. Мне редко нравится спиртное, а это красное местное вино было на вкус, как компот. Я захмелела, как и остальные, пошли танцы… Кружусь на танцполе под зажигательного, очень романтичного, хоть и старенького, Карлоса Сантану. Обожаю его песню «Maria, Maria», что, наверное, неудивительно… Приятно, когда твоему имени посвящают песню, тем более такую красивую и пронзительную.
И тут, после резкого поворота, отбросив волосы с лица, встречаюсь взглядом с входящим в заведение… Дубровским. Как на ногах устояла – не знаю. Пол моментально начинает качаться под ногами, перед глазами все кружится. Я даже не понимаю, двигаюсь, или стою на месте. Но кое-как мне все же удается закончить танец. Больше всего боюсь, что в компании заметят мое отношение к хозяину. Такого стыда мне не перенести. Да и возненавидят, скорее всего, решат, что были правы в своих подозрениях…
Песня заканчивается, следом играет зажигательная Сердючка, и если под Сантану танцевала лишь я, да еще пара девушек, то под Верку выскакивают буквально все посетители кафе! Сидеть за столиками, остаюсь лишь я, да Дубровский! Осознав это, покрываюсь румянцем. Да что ж такое, хочу смешаться с толпой, но чтобы это сделать, вот парадокс, мне надо пуститься в пляс. Что я в результате и делаю, молясь, чтобы Дубровский не последовал моему примеру. Хотя это, наверное, было бы презабавное зрелище. Но нет, конечно, он остается сидеть на месте. А я скачу по кругу с заведенными до предела горячей музыкой коллегами, орущими «Все будет хорошо, я это знаю, знаю…»
Хотелось бы мне на самом деле знать это. Что все хорошо будет… Но пока в душе пронзительная грусть и одиночество.
Я обожаю танцевать, в детстве ходила на всевозможные виды танцев. У меня и бальные получались, и хип-хоп, и зажигательные латиноамериканские… И хоть это давно в прошлом, стоит заиграть музыке – тело начинает жить своей отдельной жизнью. Правда, под Сердючку чувствую себя немного глупо, по моему мнению, это не та композиция, под которую можно именно танцевать, скорее дурачиться.
Но следом снова включают Сантану, любимейшую «Smooth», ко мне подлетает какой-то незнакомый парень и приглашает на танец.
- Ты замечательно двигаешься, - говорит на ухо. – Занималась где-то?
Киваю, и мы отдаемся горячему латиноамериканскому ритму. Похоже, он настоящий профессионал в танцах. Вокруг нас образуется круг зрителей, люди аплодируют в такт ритму, наши выкрикивают «Браво, Маша», отчего у меня краснеют щеки. Молюсь про себя, только бы не оступиться и проклинаю за то, что согласилась на танец… ну вот зачем, к чему мне столь пристальное внимание?
И в то же время, всего на миг подумав, что Дубровский тоже смотрит… и возможно, хоть чуточку его трогают мои движения, пластичность… ох, эта мысль будоражит, будит лавину чувств в душе. Эмоции, к которым я совершенно не готова.
Но, похоже, я переоценила свои таланты. Танец заканчивается, иду к столику с бешено хлопающей в ладоши компанией, мельком оглядываю все помещение – Дубровского уже нет. Покинул кафе в разгар моего танца. Этого следовало ожидать… Ну разве может такой, как он, восхититься служанкой? Глупо было рассчитывать на это. Чувствую себя полнейшей идиоткой.
Веселье тем временем продолжается, Зоя невероятно мила со мной, подливает вина, говорит, как я красиво двигаюсь. Вся наша компания снова бежит на танцпол, я одна за столом. Почему-то все становится безразличным, хоть и понимаю, что глупо. Дубровский ушел, ну и ладно, подумаешь! Так ведь даже лучше, я свободнее себя почувствовать должна! Так вот нет… И танцевать больше не хочется, пить тоже.
Оглядываю зал в поисках именинницы – хочу попрощаться и уйти. Она разговаривает с каким-то мужчиной, крупным, высоким брюнетом. Он выглядит неприятно – что-то в лице, сужу с точки зрения художницы, черты лица отталкивающие, еще и шрам на щеке. Неожиданно он поворачивается ко мне – до этого я разглядывала его профиль, и впивается цепким изучающим взглядом. Опускаю глаза в пол. Мне не хочется подходить к Зое пока он рядом. Глупость конечно, но предпочитаю доверять своим инстинктам, и оказывается, не зря.
Иду в дамскую комнату, а возвратившись, вижу, что Зоя освободилась. Подхожу, прощаюсь, сказав положенные: «все было великолепно», «очень весело», «очень вкусно». Объясняю, что раскалывается голова. Зоя долго уговаривает, но я непреклонна. Выхожу из кафе, глотаю воздух: свежий, морской, с привкусом скорого дождя… Отхожу чуть в сторону от входа, чтобы сориентироваться, какой дорогой пойти. Возможно, следовало вызвать такси – ведь темно уже и идти пешком страшновато, хоть и дорогу знаю отлично… Почти решив вернуться, и спросить номер такси, делаю шаг обратно ко входу. И тут чью-то руки хватают меня за талию и резко дергают в сторону. Открываю рот чтобы закричать, но грубая ладонь зажимает рот. Я в панике, из глаз брызжут слезы, пытаюсь лягнуть ногой нападавшего, извиваюсь как змея, вырываюсь, бегу, он за мной. Падаю на влажную от росы траву, и тут тяжелое тело прижимает меня к земле. Мне удается крикнуть, но это слишком слабый и короткий вопль о помощи… вряд ли кто-нибудь услышит.
И тут узнаю нападавшего – собеседник Зои, со шрамом. Именно по изуродованной щеке узнаю…
- Что вам нужно от меня? – шиплю со злостью, потому что крикнуть не получается, воздуха не хватает.
- А как ты думаешь? – скалится мужчина.
- Вы же понимаете, это уголовная статья!
- Да что ты говоришь! А подружка твоя сказала, что ты обожаешь погрубее, да пожестче.
- Нет! Вас обманули! И нет у меня тут никаких подруг! – ору в панике. Если этот громила уверен, что я сама не прочь поиграть в такое, мне конец. Как переубедить его? Как могла Зоя так подставить меня? И за что?
Мне удается каким-то чудом выскользнуть из-под насильника, из последних сил ударив его в нос кулаком. Он издает жуткий рев, а я на четвереньках ползу от него. Встаю на ноги, начинаю бежать, и слышу его шаги за мной. Тяжелые, гулкие. Я в диком ужасе от происходящего, ничего не вижу перед собой и врезаюсь… Во что-то мягкое, но в то же время огромное и твердое. Оно издает глубокий ох, а я понимаю, что это мужчина, еще один. Собутыльник? Помощник? Сейчас для меня все враги, начинаю еще отчаяннее вырываться из рук, схвативших меня.
- Маша! Что случилось? – слышу голос Дубровского. Поднимаю глаза и поверить не могу. Он же ушел! Но нет, стоит передо мной, глаза смотрят тревожно. Но тут он отрывает от меня взгляд и смотрит куда-то позади меня. Его лицо темнеет, Дубровский хмурится.
- Что происходит? Тебя обидели?
- Нет! – восклицаю почему-то. – Все хорошо! Пойдемте обратно.
- Почему обманываешь? Это твой знакомый? Выясняли отношения?
- Я хочу зайти в кафе!
Не знаю, почему вру. Наверное, меня охватывает нехорошее предчувствие. Но Дубровский выглядит сейчас охотником, взявшим след. На его лице пугающее выражение. А обернувшись, вижу, что мужчина со шрамом тоже стоит и лицо его не предвещает ничего хорошего. Он медленно движется нам на встречу.
Дубровский отодвигает меня осторожно.
- Хорошо. Иди внутрь. – Кидает мне коротко и холодно.
- Ну уж нет! Только вместе.
- Внутрь! – рявкает Дубровский, и я, подпрыгнув от хлещущего тона, бегу и правда к входной двери, не зная кого бояться сильнее.
Надо вызвать полицию – бьется у меня мысль. Надо позвать на помощь.
Наверное, хорошо, что Дубровский так сурово прикрикнул на меня, напуганная, я не посмела ослушаться, побежала внутрь кафе. Заикаясь, подбежав к своим, на Зою смотреть не могла, к Кате и Дарье Петровне обратилась. Позже они рассказывали, что на мне буквально лица не было, я вся тряслась. А на улице, тем временем, завязалась кровавая драка. Была вызвана полиция, приехали они довольно оперативно, вот только мужчина со шрамом нож вытащил, и успел ранить Дубровского. Увидев его в крови, понимая, что это из-за меня, я умирала от чувства вины. Подбежать к своему спасителю хотела, вот только не пустили. А потом в меня словно бес вселился, вцепилась в волосы мерзкой Зои, и посетители злосчастного кафе стали свидетелями еще одной драки. Женской.
Нас, конечно, разняли, у меня в руках клоки волос Зоиных остались, она мне руки поцарапала, повезло, что не лицо. Ах, да, еще фингал ей под глазом поставила. Нас отвезли в отделение, Дубровского – в больницу. Я проклинала себя – с ним сейчас быть нужно, возле палаты его дежурить. Если б не он, неизвестно что со мной мог сделать преступник, которого, я уверена, сучка-Зойка нарочно подослала. За что она так ненавидит меня? Задавала себе этот вопрос снова и снова, сидя в камере, пока за мной Катя с Дарьей Петровной не приехали. Они меня забрали, Зою – еще раньше родственники увезли. Она не стала на меня писать заявление… ну и я не стала, не хотела связываться с волокитой. Просто решила про себя, держаться от этой сволочи подальше. Но женщинам, забравшим меня, рассказала обо всем, разрыдавшись на плече добрейшей Петровны.
Дома они мне успокоительного накапали и спать силой уложили. Нет, сначала я душ приняла – на ладонях все еще ощущение волос Зоиных осталось, да и «кутузка» - не самое приятное место. И прикосновения мрази со шрамом. Ночка выдалась, не то что тяжелая – жуткая.
После душа, я рвалась в больницу к хозяину. Еле успокоили меня, сказав, что его в частную клинику увезли, то ли на самолете, то ли на вертолете, за границу… я не вникала в детали, главным для меня было лишь одно - что жизни его ничто не угрожает. Но я все равно с ума сходила от страха и чувства вины.
Теперь я обязана Дубровскому… И не знаю смогу ли когда-то вернуть столь огромный долг. Он жизнью ради меня рисковал… 1345d3c
***
Прошло две недели, в замке все наладилось, Зойка ушла по-тихому, незаметно. Точнее, она вообще в замке больше не появилась, уволилась по собственному желанию, без всяких выплат. Катя ей, вроде, вещи собрала, немногочисленные, да отвезла. Сказала, уехать Зоя решила из города…
- Оно и понятно, скоро маман пожалует, она за Володю своего порвет любую… - Произносит Катя, и осекается, не закончив предложение. На меня нерешительно смотрит, и мне отлично ясно, что она не договорила. Я – еще одна виновница ранения Володи. А значит гнев основной на меня придется… Вот только мне все равно.
- Что болтаешь, думай, - шикает на нее Дарья Петровна, - и глазами на меня показывает.
- Ничего, я понимаю, - пожимаю плечами, стараясь не показать, что внутри мне очень страшно. - Не только Зоя причина, но и моя вина есть…
- Да что ты говоришь такое, совершенно ни при чем ты, - возмущенно одергивает меня кухарка.
Вот только вслух не могу сказать, почему мне все равно на гнев графини, почему не боюсь… Это слишком личное. В моем сердце тоска поселилась отчаянная. Дом совсем другой без отшельника. Он словно опустел, пусть я не так часто видела хозяина. Но везде чувствовалось его незримое присутствие.
Я рисовала его. Много. Снова и снова. Это помогало мне не сойти с ума от тоски. Я прятала эти рисунки в свой чемодан, на замок запирала. Если увидит кто из прислуги – мне точно придется уйти. Впрочем, графиня наверняка уволит меня. Когда же она приедет? Жить в подвешенном состоянии – невыносимо. Это угнетало, давило, как я ни старалась взбодриться. Больше не хотелось порхать по дому, ходила как в воду опущенная. Ни солнце, ни море не радовали. Добрая Дарья Петровна постоянно посылала меня погреться на солнышке, позагорать, поплавать. Но я отказывалась.