Глава 9
POV Дубровский
Глупо было бросаться в драку, не оценив противника, не обратив внимание на оружие в его руках. Тем более, как раз стакан водки залпом в себя влил, когда наблюдал, как Маша танцует с другим… Меня это дико бесило. Даже уйти решил, пожалел, что пришел сюда. А ведь ради нее пришел…
Она невероятно хороша этим вечером. Белое кружевное платье подчеркивает загар, открывает длинные ноги. Она, наверное, накрасилась – не очень понимаю в этих женских штучках. Могу лишь отметить, что глаза какие-то огромные, бездонные. Так и хочется нырнуть в эту бездну, потеряться, или найти утешение.
Девчонка. Слишком юная для меня. Порывистая, наивная. Скачет по танцполу, как коза. Не поймешь, чего в ней больше – детсткости или сексуальности…
Поэтому никак не могу понять – откуда во мне этот бешеный прилив желания, в добавок к неконтролируемой ревности?
Когда увидел ее позже, на улице, испуганную, дрожащую, как осиновый лист, в меня врезавшуюся, и мужика, за ней несущегося, думал только о том, что убью сейчас этого урода. Не разбираясь убью, вот прям своими руками задушу. Отодвинул Машу и на цель двинулся. Инстинкты обострились, адреналин подскочил. Но злость плохой советчик, именно она подвела меня. Уроду удалось меня ранить. Я все равно его обезвредил, но боль меня отрезвила, иначе убил бы козла. А так – лишь придушил до нужной кондиции, обездвижил, пока полиция не приехала.
Вот только крови много потерял, и был слишком слаб, чтобы протестовать, когда в больницу отвезли. Слуги, конечно же, сразу старшему брату доложили, тот бросил все приготовления к свадьбе и через пару часов уже перевозил меня в частную клинику на личном самолете, не слушая протестов.
На следующее утро я потребовал вернуть меня домой. Точнее, сначала я врачей убеждал, что мне с братом переговорить необходимо. Ну и о выписке, заодно, врачу намекнул.
- У вас операция длилась десять часов. Давайте я сам решу, когда вас выписывать, - заявил хмурый доктор.
Я все равно мог с легкостью покинуть это заведение. Но тогда дошло бы до матери, а я этого не хотел. Примчится, начнет причитать… Поэтому лучше вести себя прилично.
Брат, зная мой характер, и что только страх приезда причитающей матери может на меня повлиять, первые трое суток не навещал и не звонил. На четвертые появился в дорогущем деловом костюме с иголочки.
- Прервал подписание какого-нибудь контракта ради меня? – не могу удержаться от ехидного подкола.
- Хуже. Я с репетиции собственной свадьбы, - отвечает хмуро Николай.
- Не стоило ради меня отменять, ты совсем с ума сошел.
- Переживал за тебя, братишка.
- Это твоя клиника, твои врачи, ты был в курсе каждого укола, так чего переживал.
- Меня волнуют причины. Опять за старое взялся? Зачем в драку полез? Тем более видел, что у противника нож.
- Соскучился по острым ощущениям…
- Вот именно это меня и пугает! Твоя скука, тоска. Жениться тебе надо…
- Не суди по себе, - начинаю ржать как конь.
- Зря смеешься, - обиженно отвечает Николай. – Я очень счастлив.
- Рад за тебя, братишка. Но это не по мне.
- Ладно, закроем бабскую тему, - вздыхает Коля. – Объясни лучше, что ты не поделил с этим уголовником.
- Не поверишь, за прислугу заступился, - улыбаюсь.
- Шутишь?
- Нисколько.
- Это… уже совсем, Володь. Надо было вызвать полицию.
- Не по мне, ты же знаешь. Сам разобрался. А что в плечо пырнули, фигня. Заживет.
- Ага, вот только если мать узнает об этой фигне, мало тебе не покажется, - усмехается Николай. – Мигом примчится…
- Не смей ей говорить, - резко дергаю раненой рукой и морщусь от боли.
- Тогда договор – ты лежишь, как послушный мальчик, пока врачи выписку не разрешат, не рвешься в свой замшелый замок. А я молчу и ни словечка маман. Она сейчас кстати неподалеку, в Монте-Карло. Прискачет, оглянуться не успеешь.
- Согласен. – Вырывается у меня излишне поспешно.
- И на свадьбу придешь. Она через две недели.
- Я так долго тут валяться не собираюсь! Не отпустят – сам свалю…
- Лежишь не меньше недели. Потом так и быть, самолет к твоим услугам. Но на свадьбу…
- Договорились. Ты это… извини, глаза слипаются.
- Конечно, братец. – Николай подходит к постели и заботливо поправляет мне подушку. – Еще что-нибудь нужно?
- Нет… если что, медсестру позову.
- Ага, точно. – Брат подмигивает мне. – Они тут очень симпатичные. Как на подбор.
- Из нас троих бабником вроде Сашка всегда числился, - не удерживаюсь от шпильки. – Или перед свадьбой накрывает?
- Кто разберет… Но у меня-то с личной жизнью все в порядке, Сашка – неисправим, а вот за тебя – волнуемся.
- Все у меня отлично.
- Ага, уже за прислугу в драку кидаешься.
- Ну а кто тебе сказал, что она хуже твоих медсестричек?
- Да ты что? – глаза Николая загораются любопытством. – Так, с этого места поподробнее.
- Ни за что. Ты уходил. Мы обо всем договорились. У меня тихий час, - выразительно показываю глазами на медсестру, и правда довольно хорошенькую, нерешительно переминающуюся с ноги на ногу в дверях.
- Считай, что тебе повезло, - недовольно ворчит Николай. – Но мы еще вернемся к этому разговору.
Брат уходит, мне делают перевязку и укол антибиотика, а я прокручиваю наш разговор с братом. Что-то покоя мне не дает, гложет. То, что про Машу проговорился? Ника заинтересовал? Это неприятно, да. Будет продолжать расспросы. Но нет, не это. Тогда что меня так заело? Неужели, что прислугой Машку назвал?
Заступился за прислугу.
Некрасиво прозвучало. Грубо. Мария этого не заслуживает. Да и не в этом даже дело. А в том, что сам себе солгал. Ведь никогда к ней, как к горничной, наемной рабочей силе, не относился…
Черт, почему я не могу перестать думать о ней! Как будто она постоянно рядом, как когда‑то было с Изабеллой. Ее образ захватил меня целиком. Могу врать себе, что она просто забавляет меня, что странная… И эта вечная ее манера попадать в идиотские неприятности… манит меня. Я в ней словно душу родственную почувствовал, такую же безбашенную. Я сходил с ума от ее внешности. Эти черные волосы, глубокие, как два таинственных колодца, карие глаза, острый подбородок, высокие скулы. Рост, гибкость, кошачья грациозность. Она слишком хороша, а потому опасна. Лучше держаться от Маши подальше. Может, уволить ее к чертовой матери?
Но понимал, что не смогу. Не готов отпустить ее.
***
Через неделю я уже выть был готов от тоски. Не мог дождаться, когда меня выпустят, хуже тюрьмы мне эта больничка, поперек горла встала.
Наконец, на самолете, как и обещал старший брат, меня отвезли домой. Брат не смог приехать, и его терзали угрызения совести. Звонил мне каждый час в результате, пока до самолета добирался, когда сели уже на родине, пока ехали до замка… Я уже психануть был готов и съязвить что одной матери-наседки с меня достаточно. И разговоры про торжество близящееся раздражали. Ведь лучшая подруга будущей жены Николая – Изабелла. Брат понимал, что если приеду – встреча будет для меня болезненной. Но все равно настаивал. Его позиция: расстался с бабой – забудь, вычеркни. Никаких сожалений. Он так и с первой женой расстался. Не говоря уже о многочисленных любовницах. Он считал, что я склонен к излишней драматизации. И всегда критиковал меня за это.
Я бы и рад был следовать его советам. Но пока не получалось. Как ни настраивал себя, соскучился по Машке до одури. Медитировал, что от нее подальше держаться надо… все равно, всей душой к ней стремился. И ненавидел себя за это.
Короче, эмоции рвали на части.
А тут еще перемены. Дерзкую, никогда не унывающую, всегда готовую дать отпор Машу из Москвы, как подменили. Ее место заняла трепетная, невероятно услужливая, явно сходящая с ума от чувства вины, девица. Которая окружила меня заботой, лаской, вниманием. Это было приятно, что сказать. Но в то же время… ненатурально. Я не хотел доброты из чувства вины. Меня это бесило. Несколько раз пытался объяснить, что в том, что меня ранили - нет ее вины. Скорее причина - моя собственная глупость, безбашенность и нетрезвое состояние. Если бы не выпил столько в тот вечер, наблюдая за Машей, желая ее и не решаясь подойти… в бараний рог бы того мужика скрутил. Ну и ярость подвела. Когда увидел насмерть перепуганную девчонку, за которой несется здоровый бугай… все красной пеленой заволокло…
Но Маша явно не намерена прислушиваться к голосу рассудка, к моим словам. Убеждаю ее, что ни при чем она – еще сильнее ухаживать за мной начинает. А меня… меня это возбуждает, черт возьми! И все табу, которые себе напридумывал, все решения, что дистанцию надо держать… летят к черту. Только Машке ведь любовь-морковь нужна… А мне – секс. Много, горячо, жестко. Я задолбался представлять эту черноволосую ведьму во всех возможных позах. И мой контроль летит к черту, когда она так близко. И так покорна…
Покорность – самое страшное оружие женщины, на мой взгляд. Создает опасную иллюзию, что ты обладаешь безграничной властью. Маша выглядит готовой… на все, что ни попрошу. И я борюсь с собой из последних сил, чтобы не попросить.
Мне хочется, чтобы она каждую минуту была рядом.
***
Погода испортилась, небо начало затягивать облаками. Мое и без того мрачное настроение, стало еще паршивее. А Машка все пытается меня развеселить. Болтает, дурачится… Она оказалась необыкновенной: решительной, остроумной и очаровательной. Нравится все больше, и это не только сексуальное влечение, хотя оно, глупо отрицать, на первом месте.
Не могу перестать думать о том, что бы чувствовал, обнимая ее в постели… Борюсь с собой, стараюсь отогнать непрошеные мысли. Этот замок, который был всегда для меня убежищем, теперь словно ловушкой стал.
Сводящее с ума желание. Бешеная похоть. Невинность…
То, что сейчас происходит между нами - игра в кошки‑мышки. Вот только вряд ли в ней будут победители. Проиграем оба, обожжемся.
Сижу и смотрю на ливень за окном, только взгляд мой обращен в себя. Меня бесит, что не могу не думать о Марии, ненавижу, когда женщина, любая женщина, овладевает моими мыслями.
- Вы таким грустным выглядите, что прямо хочется станцевать, - раздается за спиной голос предмета моих грез. Черт, что за бабские мысли? Какие, нахрен, грезы? Валить надо, Дубровский. Пока окончательно мозги не уехали. Контракт, война, пороху нюхнуть. Чтобы забыть этот хрустальный голос, сладкий запах…
Станцевать для меня готова… Ненормальная… При одном воспоминании, как Маша танцевала в злополучную ночь, когда меня ранили, разливается огонь в крови.
Но все свои эмоции держу при себе, стараясь выглядеть максимально равнодушным. Пожимаю плечами, допиваю виски и ставлю на подоконник пустой бокал.
- Значит, развлечь меня хочешь?
- Почему бы и нет?
- Садись.
Показываю на соседнее кресло.
- Расскажешь мне сказку, Шахерезада.
Маша с минуту переминается с ноги на ногу, затем делает решительные шаги ко мне, опускается в кресло напротив, нервно сглатывает.
- Я не знаю сказок. Это глупо… В вашем возрасте.
- Разве мы не переходили на «ты»? – спрашиваю грубо. Ее выканье создает дополнительную дистанцию между нами, меня это бесит. Хотя сам строю всевозможные преграды… Но ее осторожность и отчужденность – не выношу.
«Ты просто невыносимо капризен, Дубровский, - шепчет внутренний голос. – Еще шаг и в самодура превратишься»
- Вы работодатель, - нервно стискивая руки отвечает девушка. – Неловко, некрасиво на ты называть… Ваша мама скоро приедет.
- Боишься мою мать?
- О ней тут легенды ходят, - прячет улыбку Маша, а у меня тепло по желудку разливается.
- Не смей мне выкать, - говорю хрипло, строгим тоном.
- А то что?
«Укушу» - вертится в голове, но понимаю, что нельзя такое вслух говорить, слишком интимно. Так мы далеко зайдем в своих беседах. Которые стали некой традицией. Вот уже неделю мы живем по такому графику. Днем Маша носится, занимается уборкой в замке. После увольнения Зои работы на нее свалилось еще больше… Мне это не нравится, но в то же время не хочу никого нового в доме. По большому счету, наедине с Марией остаться хочу. Но понимаю – это невозможно.
Так вот, по вечерам девчонка приносит мне чай, и мы беседуем. Обо всем и ни о чем. Иногда препираемся, спорим о глупостях. Обсуждаем фильмы, книги. Мне это нравится, даже слишком. И в то же время пугает – слишком сближаться нельзя… Как же вдолбить это в свою бестолковую голову.
- Значит, сказок ты не знаешь? Жаль… Из тебя бы получилась отличная Шахерезада.
- Я не обладаю литературным даром, увы.
- А каким обладаешь?
- Я люблю рисовать…
Об этом я давно узнал, рисунки ее, оставленные в саду, видел. Однажды даже набросок собственного портрета, что всколыхнуло в груди целую бурю.
- Принеси свои работы.
- Зачем? – пугается Маша.
- Посмотрим. Оценим.
- Я не хочу.
- Но мне скучно. Я уже видел твои рисунки раньше. В чем проблема?
Она принесла пейзаж, мне же хотелось увидеть свой портрет. Глупое, бесконечно наивное желание…
- Красиво.
- Спасибо.
Прищуривается, отклоняет голову назад и рассматривает свою работу.
- А мой портрет нарисуешь?
- Можно попробовать…
Меня немного ошарашивает, как быстро она соглашается. Два часа старательно позирую, а потом вижу перед собой презабавный карандашный шарж. У меня огромный нос и удивительно короткие ноги. А вот глаза – очень похожи.
- Очень остроумно. – Хмыкаю, разглядывая рисунок. – Бабушка, бабушка, а почему у вас такой огромный нос?
- Он символизирует раздутое до бескрайних объемов эго, - отвечает Маша.
- Остроумно, оригинально, но за такое можно и уволить, - говорю строго, отбрасывая карикатуру.
- Вот почему-то не страшно, - притворно вздыхает Мария. А я до одури рад, что не боится меня больше. Что иронизирует, подкалывает. На равных общается.
- Не уволю, и ты об этом знаешь… Но наказание получишь…
Встаю из кресла, подхожу к ней вплотную, Маша пятится от меня, пока не прижимается спиной к стене возле книжного шкафа.
Тянусь к ней, чувствую неповторимый, едва уловимый аромат ее волос, и меня бросает в жар, в одно мгновение теряю голову. Наши лица сближаются, чувствую ее теплое прерывистое дыхание, глаза потемнели и блестят.
- Зачем ты это делаешь? – спрашивает надтреснутым голосом, а я вместо ответа наклоняю голову и прижимаюсь губами к ее губам. Поцелуй выходит жадным, почти грубым. Проникаю языком к ней в рот, ожидая пощечины, но она неожиданно откликается на поцелуй. Ее руки обнимают меня за шею и притягивают ближе, лишая последних крупиц самоконтроля.
Поэтому приходится самому, собрав остатки воли, отстраниться.
- Почему? – опухшие от моих поцелуев губы кривятся в обиде. – Зачем ты это сделал?
Зачем поцеловал, или зачем отстранился? Чего ты хочешь от меня услышать, девочка?
Тяжело дыша, отхожу обратно к окну и опускаюсь в любимое кресло.
- Черт побери, что ты от меня хочешь услышать?
- Но я…
- Давай просто забудем.
- Уже забыла, - прячет появившиеся в уголках глаз слезы.
Маша выглядит сбитой с толку, смущенной. Идет следом за мной, встает напротив кресла.
- Мне, наверное, лучше уволиться…
- Давай поговорим об этом завтра.
- Скажи только одно. Ты сейчас играл? Хотел посмеяться надо мной?
- Нет!
- Тогда что? Не понравилось?
Этот вопрос, заданный дрожащим голосом, лишает меня самообладания.
Смотрю ей в лицо, колеблясь, стараясь удержаться из последних сил на краю пропасти… И не выдерживаю.
- Дьявол! – рычу, хватаю девушку за руку и дергаю на себя. С коротким вскриком Маша падает в мои объятия, и я впиваюсь в ее губы, сжимая в объятиях ее хрупкое тело. Языком снова проникаю в ее рот, чувствуя, как огонь разгорается в венах. Понимаю, что должен остановиться, но мне на это уже плевать – не могу и не хочу. Ее руки то отталкивают меня, то гладят шею, плечи, заставляя вздрагивать от страсти. Но когда делаю попытку снять с нее платье, Маша начинает вырываться как безумная.
- Значит, только лизаться можешь? – рычу сквозь сжатые зубы.
- Отпусти!
Отпускаю, и девчонка слетает с моих колен.
- Неужели ты не можешь по-нормальному?
- Это как?
- Не притворяйся остолопом!
- Серенаду спеть? Руку и сердце предложить? Хорош, Маша. Хватит строить из себя пушкинскую барышню. Это сейчас не в тренде!
- Пошел ты!
- Мне жаль, что приходится снова разбить твои девичьи грезы.
- Тебе жаль? – Маша задыхается от негодования. – В это я никогда не поверю.
Она изо всех сил сжимает кулаки, словно удерживаясь от желания дать мне пощечину.
- Неужели ты на всю жизнь таким останешься? Только потому, что однажды обманули, сделали больно?
- Что ты сказала? Да что ты об этом знаешь?
Мария краснеет, как помидор, понимая, что сболтнула лишнее, и выбегает из комнаты.
Отлично. Значит кто-то, скорее всего, Анна Львовна, поведал ей о моем прошлом. Черт, ну вот надо же… Хотя… я, наверное, радоваться должен. Тогда Машу не должно удивлять мое поведение и отношение к женщинам.