Глава 14
Алиса падает. Нора бездонна, и время здесь то растягивается, то играет с гостями в прятки. Поезд ускорил ход, мы же шли против движения, и мне казалось, что у нашей странной прогулки никогда не будет конца.
– Ложитесь на кушетку, – приказал мне Дмитрий, и я вздрогнула от его голоса.
В нос ударил знакомый запах спирта, и от яркого белого света слезились глаза.
Я легла и закрыла веки. Мы всё-таки добрались до медика, только в этой компактной больнице на колесах никого кроме нас двоих. Никого. Только я и мой страх.
Его высочество загремел какими-то склянками, я не видела и не хотела знать.
– Медика не будет, – догадалась я.
Дмитрий присел рядом, я чувствовала, как касается его бедро моего бедра.
– Зачем нам медик? Я в состоянии поставить вам укол. Переворачивайтесь, Мария Михайловна, и юбку спустите, – он наклонился к моему лицу и холодно уточнил: – Вы ведь не станете стесняться? Не разочаровывайте меня.
Я наощупь нашла ровный ряд пуговиц на застежке и, открывая одну за одной, ответила:
– Полагаю, что мне нужно съесть или выпить что-нибудь. Но вот трудный вопрос – что же именно?
Дмитрий тихо рассмеялся.
– Одна сторона сделает тебя выше, а другая сторона сделает тебя ниже.
Я расстегнула юбку и, спустив на бедра ткань, перевернулась на живот:
– Одна сторона чего? Другая сторона чего? – спросила я, чувствуя на пояснице его ладонь.
– Мухомора… – тихо ответил он, сдвигая ткань.
Я не сдержала дрожи, когда холодная вата обожгла кожу.
– Хочешь, открою тебе секрет, Алиса?
– Хочу, – я повернула голову и, заставив себя открыть глаза, посмотрела на царевича.
– Самое сладкое в приеме лекарства вовсе не его действие, а его ожидание.
Игла легко вошла в мышцу, мой царственный лекарь ввел мне лекарство и, как это ни парадоксально, ощущение это не причиняло боли. Наоборот, казалось ненормально приятным.
– Это … морфий? – хрипло спросила я.
– Морфий? – удивился он вопросу. – Конечно, нет.
Дмитрий прижал ватку к месту укола и со смешком спросил:
– А вы хотите попробовать морфий?
– Пожалуй, воздержусь, – пробормотала я, одергивая блузку, переворачиваясь на спину и пытаясь ухватиться за стежку на юбке. Совсем как утопающий за спасательный круг.
Он перехватил моё запястье:
– Лежите. Я сам.
Сердце пустилось вскачь, запоздалый стыд смешался со страхом и … ожиданием. Дмитрий запустил ладонь мне под блузку, ледяные пальцы обожгли кожу. Они танцевали, рисуя круги, едва касаясь обнаженного живота. Комом встал в горле страх, тихим вздохом сорвался с губ.
Ангел, несомненно, станет кричать. Неужели … сейчас?
Дмитрий поймал мой взгляд, усмехнулся.
– Ожидание, Алиса, – будто читая мои мысли, сказал он, подтягивая мою юбку к талии. – Ожидание… понимаете? – он медленно застегнул каждую пуговицу, поднялся на ноги и подал мне руку.
Я воспользовалась помощью. Села и, поправив блузку, призналась:
– Да. Я понимаю.
– Мы проехали Колпино. У вас час, чтобы поспать. Останетесь здесь или вернемся в салон?
Я оглядела белые стены и металлические стеллажи. Помещение это напомнило мне нашу прозекторскую, на уютной кушетке отлично уместился бы мой хладный труп. Его высочество решил растянуть удовольствие. Это, в некотором роде, чудачество, но меня, похоже, сегодня не убьют. Ожидание. Оно будет у двоих.
– Вернемся, – решила я.
Мы вышли в коридор. Как меняет восприятие болезнь … всего два вагона, и мы на месте. Я услышала голос Анастасии Алексеевны и тихий смех Одоевского.
Дмитрий вдруг остановился, развернулся ко мне всем корпусом. Положил свою ладонь мне на затылок и, притягивая меня к себе, приказал:
– Не закрывайте глаз.
Алиса мыслит ясно. В прозрачной зелени взгляда, захлебываясь воздухом и своими страхами, она поняла всю прелесть падения в бездонную нору. Там, на глубине черных зрачков, словно в зеркальном тоннеле, многократно отражающем её лицо, она узнала, каков морфий на вкус. Он вязкий, он обжигающий, он лишает воли. Вкус поцелуя его высочества... точно такой.
Из горла его вырвался тихий стон, словно вторя этому звуку, заскрежетали колеса, и покачнулся вагон. Дмитрий ударился спиной о поручень у окна, но удержал меня в руках и крепко прижал к себе. Анастасия Алексеевна испуганно вскрикнула. Стулья, газеты, бокалы с глухим звуком падали на пол. Исполинская машина наконец остановилась, грохот металла стих. Я попыталась высвободиться, но неожиданно сильные руки были подобны тискам.
– Что там, Константин?! – крикнул царевич.
Одоевский стремительно вышел в коридор и, поклонившись Дмитрию, отправился к машинисту узнать, что стряслось. Я подняла голову, его высочество отпустил меня и поморщился.
– Дорогой? – тихо спросила княжна, выглядывая к нам. – Ты … поранился?
– Не делайте такое скорбное лицо, тетушка, я еще жив, – холодно ответил он и замолчал.
Молчали и мы с княжной, к тихому ожиданию новостей присоединился сонный Толстой. Утро нового дня пришло незаметно – за окном стало светло.
Одоевский вернулся и буднично заявил:
– Впереди сошел пассажирский поезд. Часть дороги уничтожена взрывом. Боюсь, наше путешествие придется продолжить менее комфортным способом.
– А ведь мы задержались…– задумчиво заметил Дмитрий. – И пассажирский, надо полагать, сошел в то самое время, когда по дороге этой должен был идти наш состав…
– Возможно, – осторожно ответил Одоевский.
Царевич бросил на Толстого острый взгляд:
– Кто на этот раз, Андрей Федорович, как думаете? Коммунисты?
Толстой расправил плечи и, отдав честь, нарочито бодро отрапортовал:
– Человек, задавший вопрос, в чем разница между коммунистом и ослом, и сам не знает ответа!
– А вот это хорошая шутка, – усмехнулся Дмитрий.
– Рад услужить, – браво ответил Толстой.
Жар спал, осталась слабость, но я снова начала подмечать … тревожный взгляд Толстого, напряженные движения Одоевского, излишне радостное лицо Анастасии Алексеевны и … ставшие почти черными глаза Дмитрия. Его высочество едва заметно поморщился. Я посмотрела на княжну, она чуть кивнула, подтверждая еще неоформившуюся до конца догадку.
Толстой предложил ждать дрезину в салоне и сидя, и подал Давыдовой локоть.
Его высочество шагнул ко мне и качнулся, едва удерживаясь на ногах.
– Андрей! – крикнул Одоевский, подхватывая его. – Медика!
Толстой, извинившись, стремительно направился в другой вагон. Нас с княжной отправили с глаз долой. Анастасия Алексеевна подхватила меня под руку и, усадив в широкое кресло, вручила кружку с морсом. Где только нашла?
– Пейте, – сказала мне женщина, усаживаясь напротив.
Я сделала глоток. В небольшом зеркале на стене отражалась часть коридора. Дмитрий, князь Одоевский. И одетый в черное врач. Его высочество расстегнул верхние пуговицы рубашки, без слов повернулся к мужчине спиной и стянул её через голову. У меня задрожали руки, холодный морс пролился на белую блузку. Под рубашкой у Дмитрия был огромный багровый синяк во всю спину.
Меня затошнило от жалости и страха. В ушах зашумело. Слова врача я слышала урывками: «категорически против», «полный покой», «я настаиваю».
Я вернула княжне кружку, она подала мне салфетку. Пиджак давно был оставлен на вешалке, в салоне было тепло, и теперь красное пятно, будто кровь, расползалось по моей груди.
– Мы едем в Петербург, это не обсуждается, – оборвал его Дмитрий, он оделся и теперь смотрел на меня через зеркало. – Будет забавно… правда, Алиса?
– Что именно, ваше высочество? – хрипло спросила я, закрывая пятно салфеткой.
Одоевский проводил Дмитрия, усадил на диван, и царевич ответил:
– Три неудавшихся покушения, а если считать сход пассажирского с рельс, то четыре.
– И что здесь забавного? – уточнил непривычно серьезный Толстой.
– Забавно, что смерть моя наступит от удара поручнем в спину. Банально и пошло, никакой зрелищности.
Я вцепилась в салфетку и опустила глаза. Если Дмитрий не перенесет путешествия …
Возможно ... больше не будет жертв – молодых женщин с порезами на ладонях, и ангелу .... не придется кричать.
Но что будет со страной? И что будет со мной? Последняя из Шуваловых, дочь предателя и сестра той, что якобы носила синий огонь… Да, кричать не придется. Это будет тихая смерть.
Кто бы мог подумать, что дар не понадобится… уцелел бы царевич, не держи меня в руках, закрывая от удара собой?
Я медленно расслабила пальцы. Почему он сделал это? Инстинкты? Или ... он спас меня от боли, потому что боль моя должна принадлежать ему одному?
– Вы испачкались, Мария Михайловна, – заметил Дмитрий. – Переоденьтесь. Дрезина уже подана. Моему ангелу не пристало быть грязным. Даже если ангел этот стоит на пороге смерти.
– Слушаюсь.
Я поднялась на ноги и, поклонившись, вышла в коридор. Мой саквояж, я помнила, стоял в том самом купе, где мы беседовали с княжной. Все мои сменные вещи были красными, и, если собираясь в путешествие, я сочла этот факт забавным, теперь мне не было смешно. Цвета, более не подходящего к случаю, просто не существовало. Однако… выбора не было. Я надела платье и, накинув на плечи накидку, вернулась в салон.
Одоевский отдал распоряжение выходить. Мой черед был за княжной, за мной медик – он должен был ехать с нами. Я подошла к открытой двери и, щурясь, оперлась о крепкую мужскую руку – князь помог мне спуститься. Светлое затянутое плотным серым покрывалом небо ослепляло. Остро пахло солярой и весной.
Алиса выбралась из норы и с удивлением поняла, что в ней даже было своё, особое чудо. Тот самый морфий, заглушающий боль. Я почти забыла о своей собственной болезни. Помимо простуды у меня был неизлечимый недуг – Алексей.
Где ты, сейчас, Алёша? Успел ли к государю? Пытаясь уберечь, ты, сам того не ведая, приговорил меня. Я не ропщу, но знаю, ты станешь винить себя. Много лет наказывая тебя за мои же чувства, я познала что есть жестокость сполна. Я не могу любить тебя, я не могу тебя не любить. Так, может быть, смерть это выход? Хотя бы для одного из нас.
Дмитрий спустился. Несмотря на то, что он опирался на руку Андрея Толстого, царевич держался уверенно, тяжелый взгляд давил. Я поправила капюшон накидки, его высочество шагнул ко мне и сказал:
– Я не знаю, о чем вы думаете, Мария Михайловна. Но запрещаю вам думать об этом.
– И как же вы узнаете, что я нарушила приказ? – я изобразила улыбку.
– По вашему взгляду, – с готовностью ответил царевич. – Я помню его. Именно так вы смотрели на меня при нашей первой встрече.
– Как?
– Как смотрят ангелы на смертных, Мария. Как будто меня нет.
Слова – всего-то набор звуков, но в устах его высочества они пугают больше приставленного к горлу ножа. Зелень прозрачного взгляда манит, как манит трясина заблудшего путника. Шаг, завязли ноги, два, он по пояс в болотной воде. С каждым движением, с каждым новым вздохом, смерть всё ближе, крики отчаяния только ускорят её.
– Простите, – шепнула я, опуская глаза.
Мы все уселись на жесткие лавки, дрезина двинулась, мужчины молчали. Его высочество невидящим взглядом смотрел куда-то вперед.
Из-за взрыва основные пути были заняты составами, мы свернули на запасные, но я видела впереди станционное здание. Пожалуй, одно из самых красивых в городке – маленькая башенка, на ней высокий шпиль, ниже резной навес от непогоды. Большинство домов здесь напоминали сараи – прямоугольники в два этажа и простая двускатная крыша. Как же я хочу домой… пожалуй, только сейчас я поняла, как привязалась к квартире на Гороховой. Я была счастлива засыпать и просыпаться в ней. Мести пол, протирать пыль! В субботнее утро сесть за рояль и, закрыв глаза, позволить душе летать.
Спасибо, ваше сиятельство, что оплатили моё проживание. Я дернула краешком рта, будем хоть иногда честны перед собой – и не только моё.
Анастасия Алексеевна аккуратно сжала мой локоть, и я очнулась. Его высочество, подперев рукой подбородок, сощурившись, смотрел на меня.
– Вы ослушались, Мария Михайловна?
Я спрятала ладони под накидкой и отрицательно покачала головой.
– Нет, ваше высочество.
– Лжете, – зло улыбнулся Дмитрий и, облизнув пересохшие губы, закрыл глаза.
Дрезина остановилась. Одоевский сошел на пути и, приняв донесение, вернулся к нам, еще более мрачным, чем был до того.
– В городе очередная демонстрация, на этот раз студенческая. Мирная, но я бы предпочел добираться в экипаже.
– Прошу прощения, ваше сиятельство, – осторожно начал медик. – У меня есть опасения на счет внутреннего кровотечения у его императорского высочества. Даже эти несколько минут на дрезине в этом случае крайне опасны, а вы говорите о тряске в течение нескольких часов. Я настаиваю на скорейшей госпитализации.
Я некстати закашлялась.
– Брось, Константин. Сколько их уже было, этих демонстраций? – сказал Дмитрий. – Едем.
Пока князь отдавал распоряжения на счет оставшейся в литерном обслуги, мы пересели в единственный за локомотивом вагон. Дмитрий остался с медиком в первом купе, мы с Анастасией Алексеевной расположились через дверь, следом. Я выглянула в окно, тучи рассеялись, и солнце грело сквозь толстые окна. Поезд двинулся, и Одоевский, бросив подчиненным несколько слов, запрыгнул на подножку.
– Возьмите, – окликнула меня княжна.
Я повернула голову и, нахмурившись, уточнила:
– Закрепляете наш договор, ваше сиятельство? Это, надо полагать, в счет аванса?
Анастасия Алексеевна протягивала мне банкноту номиналом двести пятьдесят рублей – огромные деньги.
– Спрячьте вашу гордость, Мария Михайловна, мне не до шуток! – отрезала женщина. – Бледная кожа, жажда, сонливость и спутанность сознания… внутреннее кровотечение – это приговор. И слишком большая вероятность, что в Петербург приедут не все.
Да, всё так и есть. Княжна лишь озвучила то, что медик боялся подтвердить.
– Только причем здесь деньги?
Женщина закатила глаза.
– На извозчика, Мария! Я отвечаю за вас! Когда мы приедем в Петербург, вы сразу же, на вокзале наймете экипаж и поедете к Алексею!
Я закусила губу, всхлипнула и всё же расхохоталась. Разумеется, это было нервное, я понимала, но остановиться не могла. Смех мой перешел в кашель, княжна поджала губы, но руку не опустила, и это её упрямство отрезвило меня. Вряд ли она хотела обидеть меня, во всяком случае, сейчас. Думаю, это искреннее желание помочь.
– На извозчика, – откашлявшись, повторила я. Голос сел. – Вы понимаете, что заплати я извозчику этой купюрой, я доеду только до ближайшей канавы на Лиговском?
– Но … почему?
Я села напротив неё и, потерев уставшие глаза, ответила:
– Это мой годовой оклад, Анастасия Алексеевна. Мне бы копеек двадцать …
– У меня нет таких денег… – тихо сказала она.
– Значит, доберусь пешком.
В купе заглянул Толстой.
– Мария Михайловна, вас просят.
Я поднялась на ноги и без слов отправилась вслед за ним. Дмитрий лежал на узком диване, шторы закрыты и свет приглушен. Медик ушел.
– Раскройте шторы и сядьте рядом, – приказал царевич и попытался привстать на локтях, освобождая мне место рядом с собой.
Я поддержала его и, усевшись, положила его голову себе на колени. Лоб его был холодным и влажным, сомнений в диагнозе не осталось и у меня.
– Вы солгали мне, Мария Михайловна, – сказал он, глядя мне в глаза. – Солгите еще раз.
Дрожащей рукой я отвела от его лба русые волосы и спросила:
– Как именно солгать?
Он моргнул, и я поняла, что проваливаясь в зеленые омуты, снова забыла дышать.
– Солгите, что будь у меня время, однажды вы бы посмотрели на меня так же … – Дмитрий замолчал, рукой коснулся моей щеки и закончил: – так же, как вы смотрите на Алекса.
Невозможно. Невозможно лгать, глядя в эти глаза.
–Я … – кашель спас меня от ответа.
Царевич улыбнулся, закрыл веки, и я солгала:
– Да. Однажды я бы посмотрела так.
Он уснул, провалился в забытье. Я давилась кашлем, чтобы, дергаясь, не разбудить его, но всё равно кашляла. В купе заглянул медик, нащупал пульс на руке Дмитрия и, дождавшись его недовольного окрика, ушел, оставив нас двоих.
«Умирать, так в хорошей компании…» Забавно, ведь так же совсем недавно думала я сама.
Царевич прошептал в полубреде:
– Ожидание прекрасно, Алиса. Я буду ждать тебя там, в бездонной норе. Скажи, ты придешь?
– Да, ваше высочество. Я приду.
На губах его появилась улыбка.
– Ты снова лжешь, мой ангел. Но я всё равно буду ждать.
Я смотрела в его лицо, считая его дыхание, сбиваясь и проваливаясь в сон. Дмитрий спал беспокойно, просил пить, и, просыпаясь, я смачивала его губы влажной салфеткой, как наказал медик. Сложно сказать, как долго мы ехали, но когда к нам вошел Одоевский, уже остановился состав.
Наше путешествие, наконец, подошло к концу. Мы вернулись в Петербург. Живые. Пока еще живые. Все.
В купе вошли несколько мужчин, и Дмитрия осторожно переложили на носилки. Он открыл глаза и скривился, заметив хмурые лица вокруг.
– Я пойду сам! – зло бросил он.
– Нет, – отрезал Одоевский.
Царевич дернул уголком рта:
– Где Алиса?
– Здесь, – князь, повернувшись ко мне, сказал: – Вы едете с нами, Мария Михайловна.
Моё согласие не требовалось, но я зачем-то кивнула:
– Хорошо.
Я попыталась встать, но ноги так затекли, что я не устояла и, придерживаясь за маленький столик, упала обратно на жесткий диван.
– Пять минут, – бросил мне Одоевский.
Ну что ж, хоть так.
– Я буду ждать… – повторил Дмитрий.
Я осталась в купе одна и, откашлявшись, быстро и грубо размяла ноги от бедер и до икр. Вторая попытка принять вертикальное положение оказалась не в пример успешнее первой – у меня получилось.
Солнце светило в окно, яркое голубое почти летнее небо смеялось над нами. Довольно тоски, смерть по пятам бродит за всеми нами, пока мы живы!
Мне стало зябко, вероятно, опять возвращался жар. Я набросила на плечи накидку и, приглядевшись, увидела ожидающий на платформе автомобиль. Охрана аккуратно теснила редких людей в стороны. Всё верно, мы чуть в стороне ото всех, на самых дальних путях.
Я вышла в коридор и нос к носу столкнулась с Анастасией Алексеевной.
– Есть ли … надежда? – тихо спросила я её.
Она вгляделась в мое лицо и сказала:
– Может быть, если мы обе станем молить господа о чуде, оно всё же произойдет.
Я закрыла веки, принимая честный ответ.
– Я нашла вам двадцать копеек.
Невероятная женщина. Посмотрев на неё, я коснулась её локтя и чуть сжала, благодаря, ободряя, понимая.
– Мне велено ехать со всеми.
– Да, я знаю, – она тяжело вздохнула.
– Но деньги возьму.
Княжна попыталась улыбнуться, не вышло. Горечь и скорбь … смешно не было никому из нас.
Она сунула руку в карман, извлекла оттуда монеты и протянула мне. Я забрала деньги и сжала их в кулаке. Княжна шагнула на ступень, вагоновожатый подал ей ладонь, помогая спуститься.
Я зажмурилась – солнечный зайчик прыгнул мне на нос, и опомнилась. Саквояж! Я шагнула обратно в коридор, и в этот миг чудовищный звук, оглушая, ослепляя, волной сбивая с ног, ударил по нам. Задрожал вагон, я упала на колени, ладонями зажимая уши. Звенели стекла, осколки водопадом сыпались на мостовую. Орали люди, кто-то стрелял, но я слышала всё это будто сквозь беруши из ваты.
Шатаясь, цепляясь за обшивку вагона, я поднялась и на негнущихся ногах прошла к выходу. Нет…
– Нет! – заорала я.
Анастасия Алексеевна лежала у самых ступеней вагона. Глаза закрыты, с коротких волос слетела шляпка. Я бросилась к ней, кто-то схватил меня за плечи, оттаскивая от женщины.
– Жива… успокойтесь, барышня! – крикнул мне в лицо вроде бы мужчина, я не поняла.
Я огляделась, оглядывая раскуроченную платформу. Кровь… Господи, сколько крови вокруг! И платье моё – такое же красное, как разлитая по мостовой живая краска. Меня начало колотить.
– Дмитрий… – прошептала я.
У автомобиля суетились люди, я прошла вперед и увидела Толстого, он с открытыми глазами уснул вечным сном. Шаг… мундир Одоевского, и только по нему это кровавое месиво можно опознать – князь закрыл собой носилки царевича. Мертвый медик. Его высочество… живой? Кровь в уголке рта.
«Ждать …» – то ли почудилось ли мне, то ли я действительно прочла это по губам.
– Не место для любопытства, дамочка! – гаркнули на меня. – Подите прочь!
Меня оттеснили, но я успела услышать, как склонившийся над Дмитрием мужчина сказал:
– Ушел.
Ушёл…
«Я буду ждать тебя, мой ангел».
Перед глазами плыло, я размазала соленые капли по щекам.
Его высочество просил зрелищной смерти. Она пришла.