Глава 15

Я попыталась вернуться к перрону, одетый в штатское мужчина больно схватил меня за локоть и вытолкнул в толпу зевак, за оцепление.

– Идите, куда шли! – зло бросил он. – Ваши услуги не нужны мертвецам,  а нам вы не по карману.

Услуги? Какие услуги? Я сглотнула, мысли путались, снова в голове царил туман. Я шла куда-то вместе с толпой и оборачивалась. И прежде чем свернуть за угол здания, я успела увидеть, как у самого вагона стоит, поддерживаемая мужчинами Анастасия Алексеевна. На своих ногах стоит! Жива! Слава богу, жива!

Меня вынесло на привокзальную площадь, я сощурилась, напряженно вглядываясь в город вокруг. Всё таяло в солнечной дымке, холодный ветер играл с волосами и, жаля, касался обнаженных плеч. Я потеряла накидку и теперь стояла в алом шелковом платье среди людей. Одна, всё в той же бездонной норе.

– Куда едем, барышня? – громко гаркнули откуда-то сверху, а я вдруг поняла, что сжимаю в кулаке монеты так сильно, что уже не чувствую кисти.

Куда мне идти? У меня ведь даже ключа от Гороховой нет – саквояж остался в поезде.

В поезде.

Жар. Укол. «Не закрывайте глаз». Синяк на спине его высочества. Не вспоминать!

Я облизнула сухие губы и, отдав мужчине деньги, сказала:

– На … Мойку…

Как бы то ни было, княжна раздобыла мне денег для поездки на этот адрес. Так будем послушны! Я обещала. В конце концов, особняк Милевского ничем не хуже бездонной норы.

Я села, коляска двинулась. Невский проспект, угол Литейного, и мост через Фонтанку впереди.

 «Ты снова лжешь, мой ангел».

Перед глазами плыло. Застывшие в мраморе львы, скаля клыки, срывались за мной с постаментов. Вонзая острые когти в камни мостовой, они догоняли коляску, а поравнявшись с нею, склоняли каменные холки к пыльной земле. Пронзительно орали двуглавые орлы на решетках, испуганно шелестели крыльями. Пачкая чугунные путы черной кровью, они раздирали оковы железного плена и будто вороны кружили над моей головой.

Да, ваше высочество, вы абсолютно правы. Я снова лгу, теперь уже себе. Закрывая глаза, я вижу прозрачную зелень взгляда, я слышу тихий, лишающий воли шепот, и чувствую на губах поцелуй мертвеца.

Забыться в руках Алексея. Вот зачем я еду в его особняк.

– Студенты! – сплюнул извозчик, оборачиваясь.

Я сосредоточилась. Слова казались набором звуков, и смысл их ускользал от меня.

– Не проедем, барышня, – пояснил он мне, и я прислушалась, старательно отделяя уличный шум от звона в своей голове.

 Впереди, со стороны Гостиного двора, раздавался свист и слаженные крики.

Я откашлялась и, положив ладонь на каменную голову призрачного льва, напрягая осипшее горло, приказала:

– Тогда ... на Офицерскую.

К спокойной уверенности Белянина, к Пете, его вечным шуткам и гусарским усам. Лишь бы не пропасть в темной норе. Одной.

Нет, я не одна. Со мной мои страхи, мои желания, мои грехи. Мраморный лев льнет к моим пальцам, требуя ласки, и черный орел в два горла кричит на обнаженном плече.

Там, на залитой чужой кровью платформе, задыхаясь от ужаса, жалости и скорби, я испытала и … облегчение.

Будто натянутая струна на давно сломанной скрипке, оборвалась чужая жизнь. И теперь, вынужденный извлекать из неё мучительные звуки, уличный музыкант смотрит на ставший ненужным смычок. Монет больше не будет, не на что станет есть, но там, глубоко в душе, загорится радостный огонек. Пытать давно мертвый инструмент больше не придется, и не придется больше пытать себя. Это она – вожделенная свобода. Горькая. Сладкая.    

Мой возможный убийца мертв, а я – жива. Радость моя греховна, непростительна и черна. Я знаю, расплата за неё непременно придет. Такова цена жизни. Ничто не дается нам просто так.  

Солнце палило. Холодно, жарко ли… я приставила ладонь к пылающему лбу. Звонко забили колокола собора, и я завертела головой. Да… мне … нужно в храм! Прямо сейчас! Вдохнуть запах ладана, встать на колени и, читая молитву, молить господа бога о милости для мертвых и ... прощении для живых.

– Остановите у Никольского! – приказала я.

– Ждать вас, барышня? – спросил извозчик, высаживая меня.

Я встала на ноги и, чувствуя, как качается подо мною земля, перекрестилась:

– Нет, дойду сама.

Дойду. Офицерская совсем рядом. Да и выбора нет. Мне больше нечем платить.

Я шагнула к калитке, каменный лев боднул меня головой, подгоняя, и я пошатнулась.

– Не шали, хороший мой, –  хрипло сказала я.

Плечи ныли под тяжестью железной птицы, путь до ступеней храма я преодолела из последних сил. Осенив себя крестом, я шла к цели, не видя ничего вокруг. Под высокие своды, к отцу Павлу, к господу богу своему.

Я не сразу поняла, что не дает мне пройти. В голове моей продолжали гудеть колокола, а перед глазами, дыша ядом и злобой, мельтешило отвратительное черное пятно. Я моргнула, ну же, соберись, Мария! Ты почти пришла!

Церковная служка перегородила мне дорогу и, тыча пальцем, выкрикивала мне в лицо оскорбления.

«Простоволосая», «блудница», что-то еще…

Я обхватила себя за плечи. Платка нет… и алое платье моё больше показывает чем скрывает… она права.

«А нам вы не по карману» – вспыли в памяти слова охранника. Я не сдержала смешка, наконец, вдруг со всей ясностью понимая, о каких услугах он говорил. Как быстро падают женщины: от светлого ангела до проститутки!

Господи, прости! Я пришла к тебе за прощением и утешением, но так и не научилась смирению…  грех мой – гордыня. И женщина эта – твой мне урок!

Она затряслась.

– Муки вечные, тьма кромешная, геенна огненная! – высокий голос её ударами молота вонзался в голову. – Грешница!

Я сжала виски, стараясь хоть немного заглушить боль. Грешница, да, я грешница. Все люди грешны.

– Я грешна, батюшка… – тихо шепчу я.

– Все люди грешны, Машенька, – я слышу улыбку в голосе отца Павла, и, поднимая голову,  вижу понимание в его глазах.

–  Даже … вы? – не верю я.

– Да, однажды я согрешил. Выполняя епитимью, я каждый день молю господа простить.

Я целую его руку и, провожая взглядом его спину, поднимаюсь с колен.

– И я… буду молить.

– Все люди грешны, – хрипло повторила я и, с трудом удерживая перед глазами искаженное злобой лицо служки, попросила: – Прошу, позовите отца Павла.

Имя батюшки утонуло в кашле, грудь жгло огнем. Белый лев рычал, скалился, и, жалея меня, пронзительно клекотал черный орел.

– Господь всё видит! – довольно загоготала женщина.

Она толкнула меня, в тщедушном на вид теле скрывалась невиданная сила, я ударилась о дверь, но успела подставить ладонь, пальцами впиваясь в острые зубья вырезанного в дереве креста.

– Отлучить тебя от причастия, молиться на паперти!    

Я застыла и, встряхнув ладонь, словно завороженная уставилась на белый шрам.

В храме тихо, но в тряпичных летних туфлях не слышно моих шагов. Я иду, вдыхая запах ладана и мирры. Никого, я одна. Я иду на … звук. Узкая полоска света падает на темный камень у моих ног. Дверь чуть приоткрыта, и я осторожно заглядываю в щель.

Плеть рассекает воздух, капли крови катятся по широкой мужской спине. Он выдыхает сквозь сжатые зубы, он тихо стонет, а затем истязает себя еще сильней.

Ужас сжимает горло, я задыхаюсь, и хрип мой слышен в тишине. Он оборачивается, темные глаза его расширяются. Мужчина встает с колен и идет ко мне. Я пячусь и, задевая что-то, роняю тяжелый крест на пол. Мне страшно, но я не могу не поднять креста! Я хватаю его не глядя, я чувствую, как впивается в ладонь острый металл.

– Машенька… – ласково говорит мне батюшка.

Я поворачиваюсь, утыкаясь в черные одежды церковника, и роняю слезы на пол.

– Епитимья … – тихо шепчу я.

Холод металла обжигает, я отступаю и, раскрывая ладонь, завороженно смотрю на крест.  

Я боготворила Ольгу, я с самого детства мечтала быть похожей на неё. Не было для меня нарядов лучше платьев старшей сестры, не было игрушек любимей, чем те, что остались от неё. Она смеялась, но латала костюмчики старых кукол. И лишь фарфоровая Аделаида не досталась мне. Оля разбила её, снимая с полки, и запретив мне прикасаться к черепкам, торопливо собирая осколки, чтобы не поранилась я, сама поранилась. На её ладони с тех пор остался шрам. Когда она ласкала меня перед сном, я прижималась к нему щекой.

– Епитимья, – повторяю я и острой гранью распарываю свою ладонь. Совсем как у Оли! Алая кровь падает на пол.

Епитимья. Я наложила её на себя сама.

Разорялась рядом служка. Я прикрыла веки и, не отрывая взгляда от шрама на ладони, прошептала:

– Чтобы дать суд сироте и угнетенному, да не устрашает более человек на земле...*

Синее пламя вспыхнуло на кончиках пальцев. Зарычал лев, и взмахнул крылом двуглавый орел.

– О жалкий и безумный грешник, какой дашь ты ответ богу, ведующему все твои беззакония, когда боишься иной раз человеческого гневного взгляда...**

Я расправила плечи и, повернувшись к служке, поймала безумный взгляд.

Судить меня может один только Бог!

– Молчать, – взмахнув рукой, тихо сказала я.

Она подавилась воздухом и, выпучив светлые, давно выцветшие глаза, рухнула передо мной на колени, бормоча мольбы о прощении, сдирая с головы черный платок, в кровь разбивая лоб.

Меня замутило, я медленно качнула головой, сквозь всхлипы её услышав: «Ангел небесный», «Карающая длань», «пришел».

Белый шрам. Синий огонь… уходи. Твой гнев мне не страшен, как не страшен человеческий суд.

Пламя погасло, его высочество Дмитрий заправил мне за ухо выбившуюся прядь волос.

– Какая ирония, правда, Алиса? Ждать ангела на пороге храма, а потом распять.

– Действительно, – я хрипло рассмеялась. – Смешно.

Я вышла на улицу. В руке моей невесть откуда взялась тонкая церковная свеча. Калека у входа затряс клюкой, но отпрянул, взглянув мне в лицо.

Подняв глаза к небу, я сощурилась. Дмитрий ждал меня рядом, у ног его свернулся каменный лев, на плече сидел двуглавый орел. Солнечный свет падал на его лицо, делая знакомые черты неуловимыми глазу. Образ его ускользал, плавился как воск, сотни лиц сменяли друг друга, и только мягкая улыбка была статичной. Словно оторванной от него самого.

– Извечна борьба за людские души, – тихо сказал мне он. – Добро и зло… ангелы и демоны… скажите, что вы выберете, Мария Михайловна? Смерть, которая дарует жизнь? Или жизнь, которая обернется смертью?  Выбор или две стороны одной монеты?

– Не знаю, наверное … первое … – не узнавая свой голос, ответила я и, потерев воспаленные глаза, спросила: – Но причем здесь монета?

Дмитрий наклонился ко мне и тихо прошептал, улыбаясь так, будто открывал ребёнку известный каждому взрослому секрет:

– Притом, что вы – ребро.     

Орел вспорхнул с его плеча, белый лев поднялся с земли. Мягко двинулись каменные лапы, сначала медленно, а затем быстрей. Его высочество подал мне руку. Я сделала шаг, опираясь на ладонь мертвеца. Земля двигалась мне на встречу, не чувствуя холода, не чувствуя жара, я шла. Шла. Шла.

Мостовая, люди, лица. Дворы, шумные улицы. Яркое солнце, весна. Прозрачная зелень взгляда. «Ожидание, Алиса. Оно прекрасно». «Да, когда-нибудь я посмотрела бы так». Дмитрий наклонился к моему лицу, морозное дыхание коснулось моих губ.

– Пришли, – сказал он мне в самое ухо, наклоняясь ниже, обжигая шею поцелуями изо льда.

– Алёша… – позвала я, чувствуя, как от ласк царевича уходит из-под ног земля.

– Алёша? – рассмеялся Дмитрий. – Разве ты не видишь, Алиса? Эта нора – не место для живых.

Из последних сил я схватилась за железную ручку и обернулась на льва:

– Жди здесь, хороший мой.

Я толкнула дверь в управление. Царевич шикнул на черную птицу и придержал мне дверь. Дежурный у входа поднял на нас глаза.

– Мария Михайловна? – узнал меня мужчина. – Что с вами?

– Позовите Чернышова, будьте любезны, – попросила я.

– Чернышов отбыл вместе с Андреем Аркадьевичем с полчаса назад …

Перед глазами заплясали черные мушки, его высочество двумя руками обхватил моё лицо. Я сглотнула и, глядя в прозрачные глаза, спросила:

– Теперь… когда вы – мертвец, скажите, зачем вы хотели убить меня?

Дмитрий дернул уголком рта.

– Ангел мой, какой же ты глупый… и… слепой.      

Он потянулся ко мне, губы его коснулись моих. Я выронила свечу. Обшарпанный пол полицейского управления радушно встретил меня спасительной темнотой.

– Мест нет, лекарств нет… эпидемия … – услышала я усталый голос и с трудом разлепила свинцовые веки.

Грудь горела огнем, разум туманился, зрение выхватывало лишь некоторые детали: белая плитка пола, точно такая, как в Смольном. Высокие окна, которые почему-то совсем не давали света, лязганье инструментов, большой, наполненный чем-то желтым шприц с огромной иглой. И … обреченность. Она смешивалась с затхлым воздухом, заполняя легкие,  заставляя сердце срываться на бег. Так пахнет в больницах. Я … в ней?

– … велено принять… полиция…

Хмурый мужчина наклонился надо мной, оттянул веки, заглянул в глаза и, поджав губы, сказал:

– Пока на койку в коридоре. Духовник закончит … и будет ей место.

Меня действительно определили в коридор. Сгрузили на грязный топчан, именуемый по какому-то недоразумению «койкой», и оставили одну.

Одна. Теперь я полноправная хозяйка в этой норе.

Мимо проходили врачи, вероятно, больные, и множество других лиц, род деятельности которых невозможно было определить с одного взгляда. Я закрыла веки, позволяя неприглядной реальности исчезнуть.

Никто из медиков более не удостоил меня вниманием, и где-то на краю ускользающего сознания я отметила, что при таком лечении нет ничего удивительного в большой смертности среди больных гриппом. Кажется, давешнее «нет мест» было чем-то вроде осмотра и диагноза одновременно.

– А вот это хорошая шутка, – рассмеялся царевич мне на ухо.

Я открыла глаза и не смогла вдохнуть, на груди моей, свесив лапы, лежал белый лев. Его высочество стоял у высокого окна и смотрел во двор. Дмитрий обернулся, а затем раскашлялся вместе со мной.

– Лягте … вам нужно лечь … – прошептала я и, вспомнив, что в больнице нет мест, добавила: –  лягте со мной.

Мертвецы не имеют тела, и под призрачным телом не прогнулся матрас. Я знала – он рядом, это его ледяные руки крепко обнимают меня, на его груди покоится моя голова. Дмитрий погладил меня по щеке, и снова стало темно.

– Шувалова? – громкий окрик выдернул меня из беспамятства.

Я сглотнула, пытаясь сфокусировать взгляд. Женщина… в белом платье и белом платке.

– Как ваше имя? – медленно повторила она.

Имя… сердце застучало, и тело била дрожь. Я не знала ответа на этот вопрос.

Дмитрий ласково поцеловал меня в висок. Я закашлялась, прикрывая ладонью рот. Белый шрам на руке вернул утраченную память, и я ответила: 

– Шувалова. Ольга Михайловна.

 Я облизнула пересохшие губы и, проваливаясь в тишину, чтобы не забыть, повторила:

– Оленька…  

Свет закрыл мужской силуэт.

– Нашли?   

– Нашли, да не ту.

Запахло ладаном. Я моргнула, совсем рядом со мной остановился священник, я видела, как длинные одежды его касаются серой простыни койки, как выглядывают из-под рясы калоши, и крепко сжатый в руках крест.

Меня снова куда-то понесли. Всё верно … духовник закончил… значит, отдав богу душу, кто-то освободил мне место. Циничная целесообразность как она есть.

Носилки, ветер в лицо. Да … место освободилось. Его освободила я. А это значит … я … мертва? Мертва… Холод сковал горло, и тело не слушалось меня. Чернота перед глазами собиралась в светлый лик с серебристого креста.

«Я буду ждать», «Ольга Михайловна. Ангел. Оленька…», горячие пальцы оглаживают шрам.

Нора бездонна, но в глубокой могиле со всех сторон узкий гроб обнимает земля. Темно, и на обитой тканью крышке я вижу мерцающий блеск креста.

– Не ждите… – встречаясь с прозрачной зеленью взгляда, улыбнулась я.

– Не ждать?  

Образ его снова плывет, алое пятно на рубашке царевича расползается и, закрасив белый, темнеет, превращаясь в черную рясу священника. 

– Это бессмысленно. У нас … разный ад…

Зазвенел колокол, а с ним громкий крик ударил по ушам. Искали Шувалову. Марию. Не меня. Я – Оленька, ангел. Я несколько лет как мертва.

–  …не та … эту в богадельню определили … документов нет...

Закашлявшись, я согнулась в спазме.

– … князь … требует…

 Зачем князю покойница?

В светлом помещении дрожали голоса. 

– … ну если нынче в архивах сыска одеваются так…

Говорят, мертвецы ничего не чувствуют. Ложь. Чувствуют. Когда меня подхватили с носилок, я чувствовала... спасительное тепло чужого тела, тяжело вздымающуюся грудь и неровный стук сердца под моей щекой, быстрый поцелуй в макушку, судорожный выдох:

– … о, господи... жива...

*****

*Ветхий завет, Пс.9:39

**«О подражании Христу Фомы Кемпийского», по переводу К. П. Победоносцева.