Глава 19

Почему это «люблю» я прочитала как «прощай»? Интуиция, излишняя впечатлительность или слишком богатое воображение, но с каждой новой минутой, уезжать из Петербурга всё больше страшило меня.

Клер пожелала мне доброй ночи. Проверив сон ребенка, я прошла в отведенную мне спальню, присела в мягкое кресло напротив кровати и закрыла глаза.

Франция… счастливое детство, жестяная мансарда нашего особняка, широкие проспекты, и цветущие розовым цветом деревья у Notre-Dame de Paris. Прекрасная Сена, воды её так же темны, как и воды Невы. Париж, Петербург… зачем бежать? От смерти разве что. Только не больно-то похоже, что цель убийцы – я сама. Зато всё это очень похоже на хорошо спланированное мероприятие в череде многих других, казалось бы не связанных между собой никакой логикой. Но есть ли логика в кровавом терроре?

Массовые волнения, смерть Дмитрия, нелепые обвинения против Милевского – всё это он, безобразный оскал революции. Как забавно, что я – это тоже она.

Часы отбили один раз. За окном темно, но город не спит. Он призрак, навеки застывший в граните. Он сам и есть – пугающий жестокой реальностью сон.

Чадит кадило, тихо трещит церковная свеча. На черной рясе батюшки серебром мерцает крест. Отрывая взгляд от пламени, я подымаю голову и смотрю в лучистые глаза:

– …если греховность идет от плоти, усмирение её угодно господу?

– … и прилетел ко мне один из Серафимов, и в руке у него горящий уголь, который он взял клещами с жертвенника, и коснулся уст моих и сказал: вот, это коснулось уст твоих, и беззаконие твое удалено от тебя, и грех твой очищен,  – он улыбается, и лик его сияет чистотой.

Я обнимаю себя руками и мотаю головой:

– … это жестоко… разве может грех быть очищен жестокостью?

– ...  ангелы составляют часть дел Божиих. На всё его воля.

На всё воля божия. Вытирая слезы, я смотрю на темные воды широкой реки. Мне страшно, сил звать отца не осталось, голос охрип. Высокий юноша подходит ко мне, и … страхов больше нет  – я у него на руках. Обхватывая его за шею, я закрываю глаза:

«Я знаю, вы – ангел… но как мне называть вас?»

Он весело смеется моим словам и отвечает:  

– Меня зовут Alex, я думаю, ангел из нас двоих – это вы.

Ангел… красивое слово, но в чем его суть? Разве может женщина задаваться этим вопросом? Разве имеет она право на мятежный дух?

Горит свеча, и пламя её дрожит. Длинные косы мои убраны под черный платок.

– Кто есть ангел, батюшка?

– Ангел есть сущность, одаренная умом, постоянно движущаяся, свободная, бестелесная, служащая Богу, по благодати получившая для своего естества бессмертие.

– Тогда почему он не спас Олю? Почему не уберег, почему позволил ей … упасть?

–  Ангелы не вездесущи, дитя.

– Не вездесущи? Что же это за ограничение для бестелесного существа?

Мужская рука сжимает серебряный крест. Подол алого платья испачкан в крови.

«Нашли Шувалову?!» «Нашли … да не ту…»

Тонкие пальцы пахнут ладаном, нежно касаются моей щеки, а затем оглаживают шрам на моей ладони:

– «… жертва моя, как и жертва Христова – искупительная… »

– Жертва? – сухими губами повторяю я.

– Да, ангел мой. Да, Оленька.

Оленька … могильным холодом скованы руки, вздымается грудь, огнем дерет горло кашель. Если я Оленька, почему мне так страшно? Разве умеют бояться … мертвецы?

Я распахнула глаза, сердце стучало. Кошмары. Ничего удивительного. Растерев затекшие руки, я поднялась на ноги и подошла к окну. Вопреки моим ожиданиям, квартировала Клер не на Васильевском. Доходный дом её стоял на Троицкой улице, недалеко от Владимирской церкви. Темнота за окном пугала, звенела тишина, я бросила взгляд на настенные часы. Три, вроде бы.  

Рев мотора заставил меня сощуриться, выглядывая на улице автомобиль. Темный… он остановился у парадного входа. Кто-то вышел из него и вошел в подъезд. Алёша! Я выбежала в коридор и струной застыла, прислушиваясь к звукам шагов. Раскашлялась! Как на грех!

Я так хотела услышать стук, что он мне почудился. Прикрыв рот ладонью, я отворила дверь.

– О, господи… – охнула я, глядя на гостью. – Настя, что с тобой?!

Она едва стояла, волосы растрепаны, в руке бутылка.

– Бурбон, – скривилась она и продемонстрировала мне этикетку. – Хочешь?

– Обойдусь. Ты … за портсигаром? Пройдешь?

Денских взглянула мне в глаза, и я стушевалась под её острым и абсолютно трезвым взглядом.

– Все демоны преисподней, Маша… почему? – зло чеканя слова, спросила она меня.

– Почему? – непонимающе нахмурилась я. 

Откуда эта злость?

– Столько лет ждать новой встречи с тобой … и ты…  

И всё же она … пьяна? Даже если так, когда еще нам представится случай поговорить?

– Ждать новой встречи? – сощурившись, переспросила я. – Не ты ли порвала со мной, Настя? Не ты ли даже глаз на меня не подняла в тот день, когда Милевский забирал меня из Смольного? И не лги мне о том, что письма мои не доходили к тебе. Доходили, я знаю. Если бы Алексей был тогда против нашей дружбы, он не стал бы опускаться до лжи, а прямо запретил мне писать тебе.  

Она взболтнула бурбон. Зубами открыв пробку, Настя сделала глоток из горла. Поморщилась и, зло хохотнув, подошла ко мне.

– Да, доходили. Да, я не отвечала.

Она встала так близко, что я смогла разглядеть сеточку мелких морщинок в уголках покрасневших глаз. Настя протянула ко мне руку и, едва касаясь, дотронулась до моих волос, обдавая запахом алкоголя и знакомым чуть горьким ароматом лилий.

– Думаешь, я рада была порвать с тобой?

– Нет? – я вздернула подбородок.

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍Она щекотнула меня за ухом, и я поежилась, машинально зажимая её руку щекой. Совсем как в детстве. То была любимая ласка Денских.

– Ты ведь ничего не видишь, Маша. Сколько я тебя знаю, ты не замечала ничего и никого кроме Милевского, и до сих пор не хочешь замечать.

– Так расскажи мне? – я кашлянула, прикрывшись ладонью. – Открой мне глаза?

Настя отняла руку.

– Да, я … расскажу. Давно пора… – резко выдохнув, она опустила голову: – Знаешь,  природа жестоко посмеялась над нами с братом, Маша. Мы оба оказались не в тех телах. Когда еще будучи детьми, мы менялись одеждой, родители и гувернеры не придавали этому особого значения. Сочли веселой шуткой. Коленьке так идут бантики, а Настенька вышла очаровательным сорванцом, – скопировала Денских чей-то голос. – Когда доброжелатели рассказали отцу о «невинных» увлечениях брата, было слишком поздно что-то предпринимать. Нет, папа, безусловно, пытался. Запреты, давление, угроза лишить наследства. Ничего не помогло. Николай много лет состоял в любовной связи с графом Толстым. Теперь уже покойным, но даже если отец сможет заставить его жениться, вряд ли такой брак даст плоды.

Настя замолчала. Меня качнуло, и к горлу подступила тошнота. Подняв на меня полные тоски и надежды глаза, она зло улыбнулась. Я спиной оперлась о полотно двери и, запрещая себе даже мысль, приказала:

– Говори, – голос сорвался. – Я хочу услышать это, Настя. Договаривай.  

– Я люблю тебя, Маша, – ледяным тоном сказала Денских. – Даже больше чем Милевский.

Я закрыла веки, не в силах смотреть на её лицо. Впрочем, мне и не нужно было смотреть. Я слышала, как тихо посмеиваясь, она вновь делает глоток бурбона.

– Как сказала бы незабвенная Клер, Oh-là-là! Кстати, в постели она невероятна, хоть и в большей степени предпочитает мужчин. Полагаю, вы уже были вместе? Ах, да, как я могла забыть Милевского? И как вам понравилась любовь «à trois»?

Это всё новомодное равноправие… осложнение болезни по имени «феминизм»! Надев брюки, особенно впечатлительные дамы, будто бы становятся существом другого пола. Вся эта нежная дружба меж женщинами – только попытки стать хозяйкой собственной судьбы, как мечтали мы в детстве с Денских!

Так ведь?

Последний вечер в стенах Смольного. Пустая уборная. Одинокая тусклая лампа. Она мигает, затухает и снова загорается. Я встаю напротив умывальника и, зло усмехаясь отражению, стягиваю с шеи шелковый шарф. Днем приезжал увидеться со мною князь. Директор вышла из кабинета, оставив нас наедине. Мы шагнули друг другу на встречу, и  я ударила его по щеке. Без слов рассмеявшись в ответ, Алексей схватил меня за руки. Он легко отвел мне их за спину и, крепко сжимая мои запястья, поцеловал меня в шею, а когда я обмякла в его руках, прикусил нежную кожу, оставив синяк. 

Хлопает дверь за моей спиной, я инстинктивно поворачиваюсь на звук. Непривычно серьезная Настя встает напротив и, взглядом впиваясь в след на моей шее, сквозь зубы, говорит:

– Как же я хочу стереть его из твоей жизни, Маша… из твоей головы! Я хочу стереть его с тебя!

Снова волнуется лампочка, мигая часто. Стереть… отличная мысль… Я дергаю краешком рта.

– Только ты не позволишь, – она опускает плечи. – Если бы ты только могла понять, как сильно я люблю тебя,  – тихо шепчет Настя.

Не позволю? Нет, я позволю! Резко откидывая волосы, я наклоняю голову, подставляя ей обнаженную шею.

– Стирай! –  я рукой машу в сторону губки и таза с холодной водой.  

Только вместо ледяной губки кожи моей касаются её губы. Я вздрагиваю и, поворачивая голову, недоуменно смотрю в её глаза. Она криво улыбается, и я вдруг понимаю, какой дурой она считает меня. Как глупо выглядит это мое «стирай», она ведь знает, знает о моих чувствах к Милевскому!

– Ты ... издеваешься надо мной, – зло выдыхаю я.

Настя хрипло смеется и, расправив плечи, отступает от меня.

– Нет, Маша, не издеваюсь. Я умираю! – кричит она и, поджимая губы, отворачивается.

Она стремительно уходит, я остаюсь в умывальне одна. В спальне Денских впервые отворачивается на другой бок. Алексей забирает меня рано утром, а Настя не смотрит на меня.      

Равноправие, мода… В умении не видеть дальше своего носа, мне, похоже, равных нет! Настя тихо посмеивалась, бормотала что-то по-немецки, да, то был любимый её язык, и, судя по всему, продолжала методично уничтожать алкоголь.

– Я полагаю, что мне нужно съесть или выпить что-нибудь. Но вот трудный вопрос – что же именно?

Дмитрий тихо смеется.

– Одна сторона сделает тебя выше, а другая сторона сделает тебя ниже.

Шляпник умер, но Алиса всё падает, падает в бездонной норе! Я потерла виски и, не глядя, протянула раскрытую ладонь в сторону Денских:

– Дай-ка мне свой бурбон.

Смех её оборвался. Бутыль легла мне в руку, я открыла глаза и сделала большой глоток, задерживая обжигающую жидкость во рту, прежде чем позволить алкоголю опалить горло.

– Достойно, – поморщившись, решила я и с интересом посмотрела на этикетку.

– И это … всё? – тихо спросила Настя.

Расправив плечи, я взглянула на Денских.

– Почему же? – я демонстративно взболтнула бутыль и задумчиво повторила: – Любовь втроем, говоришь …

– Маша! – громко крикнула она.

– Так выпьем же за свободные отношения! – еще один глоток. Я отерла рот рукой и, облизывая губы, добавила: – И отсутствие предрассудков.

Денских выругалась и потянулась к бутылке в моих руках.

– Думаю, тебе достаточно, – поджав губы, заметила она, а я спрятала алкоголь за своей спиной и покачала головой.

– Ну уж нет, Настя! – уверенно возразила я. – Люблю, убиваешь… вокруг меня уже столько смертей… знаешь, любовник твоего брата умер на моих глазах.

Она закаменела, а я прямо взглянула в её глаза и, истерически расхохотавшись, спросила:

– Так что же это за драма, да без бурбона?

Настя вздрогнула и, хмыкнув, отшатнулась от меня.

– Жестоко. Но я, рада, что смогла развлечь тебя.  

– Жестоко? – я вскинула подбородок. – Нет. Жестоко, когда чтобы выжить, женщины торгуют собой, а потом их находят мертвыми с порезами на руках. Жестоко, когда остаются без родителей дети, когда болезнь и террор забирает тех, кому бы жить и жить! Наконец, жестоко клясться в вечной любви, а затем исчезнуть, ничего не объяснив! А я не жестока, я честна. Пафос, трагедия… ах, как же…  я не видела, не понимала … несчастная любовь! – патетически воскликнула я. – Отличная причина, чтобы вдоволь пострадать! И, без сомнения, отличная причина, чтобы забыть, выкинуть нашу дружбу, вышвырнуть меня из своей жизни! Как прогнившую ветошь…  

Она закрыла глаза, а я отерла вдруг ставшие мокрыми щеки.

– Забирай свой бурбон, – я протянула ей бутылку. – Мне, пожалуй, и правда, достаточно.

Она потянулась к полупустой бутылке, дрожащей рукой забрала из моих рук и не удержала. С пронзительным звоном стекло разбилось о сине-белую плитку лестничной площадки, бурыми брызгами пачкая подол моей юбки и светлые брюки Денских.

– Прости … – сказала Настя. – Я … не хотела.

Я посмотрела на стеклянное крошево у ног:

– Случается. Я приберу, не беспокойся. Хотя бурбон, конечно, жаль. Очень он был … неплохой.

– Маша, прости меня! – крикнула Денских.

– Kein Problem*, – ответила я её любимой фразой. – Я же сказала, не беспокойся, Настя.

*никаких проблем (нем.)

Она закрыла лицо руками и, осев на залитый бурбоном пол, тихо заплакала. Я подошла к ней и, присев напротив, погладила её по коротким волосам. Настя схватила мою ладонь и прижала к своей щеке.

– Прости меня, – вновь повторила она. – Я думала, ты станешь осуждать, видеть во мне монстра. Я так боялась потерять тебя, Маша! И … потеряла. Скажи, я … дура?

Я забрала ладонь из её рук и, горько улыбаясь, ответила:

– Не больше, чем я.

– Oh-là-là! – охнула за моей спиной Клер. – Как это говорят? Здесь прошел Мамай? – грассируя «р», спросила она по-русски.

– Что-то в этом роде… – ответила я, глядя в темные глаза Насти.

Денских криво усмехнулась, а я поднялась на ноги, лицом разворачиваясь к француженке. Мадам Дюбуа нисколько не смутилась виду любовницы, только чуть свела к переносице широкие брови.

– Может быть, кофе, мадемуазель Денских? – вежливо уточнила она. – Мы как раз успеем выпить по чашечке, до того, как отъехать.

– Отъехать? Куда? – Настя впилась в меня взглядом.

– В Париж, – не стала я умалчивать правды. – Так решил Милевский.

– Па-риж, – по слогам повторила Денских и, рывком, поднявшись, заметила: – Да, так, наверное, будет правильно. Тем более, сейчас, когда он под арестом.

Меня будто ударили под дых.

– Что? – хрипло спросила я.

– Ты … не знаешь? – распахнула глаза Настя. – Его взяли под стражу, вроде бы утром, сразу как вышла газета со скандальной статьей.

Господи, как … как это возможно!

– Откуда тебе это известно? – ледяными пальцами я обхватила шею, запрещая себе паниковать.

– На похоронах Толстого мы помирились с братом, я теперь снова бываю в его особняке. Николя дружен с Вяземским, мы встретились вечером. Тот рассказал, что лично исполнял приказ государя, сопровождая в тюрьму князя.

Меня качнуло, Клер поддержала меня за локоть, а когда я растерянно посмотрела в её лицо, обняла меня. Я уткнулась в её плечо, находя в её поддержке утешение, собираясь с силами, с мыслями.

Спокойно! Чернышов будет ждать на вокзале, надо встретиться с ним и расспросить! И Белянин … Андрей Аркадьевич наверняка сможет помочь! У меня есть деньги, бриллианты, в конце концов! Я в состоянии оплатить лучшего адвоката!

– Спасибо за предложение выпить кофе, но мне пора, – услышала я тихий голос Насти.

– Подожди! – сама не понимая зачем, окрикнула её я.

Денских задержалась на верхней ступени лестницы. Пальцами впиваясь в резной брус на кованом ограждении, она с надеждой смотрела на меня.

– Я … не знаю, что сказать…  – я сглотнула ком в горле.

Она криво усмехнулась и, прежде чем стремительно сбежать с лестницы, ответила:

– Тогда молчи. Порой молчание говорит лучше самых громких слов, Маша.