Глава 20

Молчание…

Un, deux, trois, один, два и три. От алкогольного амбре мутило, пульс стучал в висках.   

Почему князь умолчал об аресте? И это «люблю…» Un, deux, trois, один, два и три. Я спокойна. Я не знаю всей ситуации, я не знаю всех мотивов императора. И арест этот, вполне вероятно, часть неизвестной мне политической игры! Игры… Да, обвинения нелепы. Но тем, кто стоит за убийством Дмитрия, доказательства не нужны. Слишком сильна стала оппозиция, слишком ослабла власть государя. И в этой связи князь Милевский – идеальная жертва, реверанс царизма в сторону демократии. Отдав племянника так называемому правосудию, император продемонстрирует недовольным свою справедливость.

И Алексея … казнят?

Холодный пот выступил на спине. Руки знакомо закололо, я зло рассмеялась. Чертово пламя! Вот и настал твой черед! От судьбы не уйдешь, не правда ли?! Ангел, смиренно принимая собственную смерть, скольких ты готов убить за него? Скольких сожжешь за Алёшу? Ты ведь знаешь ответ…

Всех.

Всех, кто встанет на твоем пути, Мария.

В нос ударил запах паленой плоти. Медленно выдохнув, я свела ладони за спиной и сцепила челюсти. Один, два и три. Я пьяна, и страхи мои – разлитый бурбон. Я смету осколки, вымою пол, и в голове моей станет чисто!

– Я не поеду в Париж, Клер, – хрипло сказала я мадам Дюбуа.

Слишком похож этот алкогольный бред на правду…

– И я, – тихо ответила она.

Я устало потерла глаза. Клер, безусловно, стоило вернуться во Францию. В России опасно, слишком накалилась здесь политическая обстановка. Кто знает, на кого падет следующий выбор гневной толпы?

Но нужны ли ей мои возражения?

Тяжело вздохнув, я посмотрела на неё. Мадам Дюбуа чуть улыбнулась, а затем поморщилась, ладошкой отгоняя от носа алкогольный смрад.

– Я … схожу в дворницкую, за ведром, – выдавила я.

Клер серьезно кивнула и ответила:

– А я пока соберу осколки.

Она скрылась в квартире, а я спустилась по лестнице вниз. Юркнув под арку, я подошла к желтому флигелю. Дверь была заперта, дворники снова дежурили по ночам, помогая полиции. Но ведро нашлось. Набрав воды из колонки, я вернулась в парадную. Клер ждала меня с метлой и совком наперевес и любезно придержала дверь.

Поднявшись наверх, я подоткнула юбку и вытерла липкий бурбон. Чистота успокаивала, жаль, никуда не делся аромат, что и заметил высунувшийся в щель перепуганный Василий.

– Теть Маш! – выкрикнул он и, увидев меня, выдохнул: – Я проснулся, а никого нет. И тут … воняет…

– Бутылку разбили, – пояснила я, улыбаясь ребенку. – Не переживай, иди умывайся, сейчас будем завтракать.

Он кивнул и послушно побежал в уборную.

Хорош страдать и бояться, Мария Михайловна! У тебя есть руки, ноги и голова, чтобы не только есть, но и что-то ею придумать! Вот и нечего киснуть!

– Еще кофе? – посмотрела на меня мадам Дюбуа.

– Да, только верну ведро, – согласилась я и, опомнившись, уточнила: – Простите за неудобства, милая Клер, но могу ли я оставить у вас вещи до вечера?

– Вещи? – она свела брови к переносице. – Думаю, пока Alex … – Клер замялась, – пока мой брат неизвестно где, самым правильным решением будет, если вы с мальчиком останетесь жить у меня. И нет, вы нисколько меня не ущемите! Василий прелестный ребенок и удивительно хорошо воспитан.

Она шагнула ко мне и, взяв меня за руку, накрыла мои пальцы второй ладонью.

– А видеть вас рядом, Мария, само по себе счастье для меня! – ласково улыбнулась мне женщина.

То ли я надышалась парами бурбона, то ли так и не протрезвела до конца, но я вдруг смутилась и, чувствуя, как заливаюсь краской, призналась:

– Вы мне очень нравитесь, Клер … сказать по правде, я тоже счастлива нашему знакомству. Но меня  не привлекают женщины. Меня в принципе никто кроме князя Милевского не привлекает… и мне совсем не хочется избавляться от предрассудков... Простите! – глядя в её широко распахнутые глаза, горячо воскликнула я.

Клер наклонила голову к плечу, и, прыснув, заливисто расхохоталась.

– Вы очаровательны, дорогая! Но не волнуйтесь, влечение должно быть обоюдным. Люди, интересующиеся лицами своего пола, вовсе не обязаны набрасываться на всякого в поле своего зрения.

– Разумно, – откашлявшись, ответила я. – И даже несколько отрезвляет. Во всяком случае, я чувствую себя глупо как никогда.

Она снова хохотнула, и чуть сжав мои пальцы, заявила:

– Не переживайте! Я утешусь тем, что мой дорогой Alex – счастливейших из мужчин. Раз уж вы заранее отвергли меня,  – лукаво улыбнулась француженка.

– Я – сторонник превентивных мер… – буркнула я, не зная куда деть себя от неловкости, осторожно забрала ладонь и потянулась к ведру.

– Мари?

– Да?

– Дайте-ка я вас поцелую.

От неожиданности я отпустила ручку ведра, та брякнулась о железо. А мадам Дюбуа закусила губу и, глядя на моё, по всей видимости, ошарашенное лицо, звонко рассмеялась:

– Только как сестру!    

Я не успела ответить, громко щелкнул замок этажом ниже:

– Что за шум, что происходит?! – недовольно крикнул сосед Клер по-немецки. Вероятно, владелец часового магазина на первом этаже, на вывеске я видела фамилию.

Клер приставила указательный палец к губам, а когда недовольный ранней побудкой мужчина, вернулся обратно к себе, я сама шагнула к француженке и обняла её, целуя в щеку. Она ласково погладила меня по голове, и я поняла, как сильно была напряжена.

Не просто дались мне известия, не просто было мне принять откровения Насти.

– Спасибо, – вздохнула я, отстраняясь от единокровной сестры Алексея. – За всё.

– Мы с вами почти родня, Мари. Не нужно благодарностей, – серьезно сказала она и, покосившись в сторону ведра, с улыбкой заметила: – А вот вылить грязную воду, пожалуй, стоит.

Воду я вылила, а вернувшись в дом, умылась и привела себя в порядок. К пяти я была полностью собрана, кабы не воспаленный взгляд, и не скажешь, что толком не сплю вторую ночь…

И нечего спать! Ты и без того слишком долго спала, лелея прошлые обиды, не замечая настоящего. Довольно прятаться в раковине сожалений, встань и иди, наконец, вперед! За Милевским, раз уж без него будущего для тебя нет.

Я сцепила челюсти и посмотрела на своё отражение. Клер привела меня к себе в спальню и, усадив напротив трюмо, идеальной волной уложила мне волосы – у француженки имелся с виду пыточный инструмент – щипцы для завивки. Василий с восторгом следил за этим священнодействием, отвлекаясь от выданного ему Клер учебника французского.

– Будь у меня фотоаппарат, за ваше изображение сражались бы все похоронные бюро Парижа, такое мрачное у вас лицо, – заметила мадам Дюбуа, глядя на меня в зеркало трюмо.

Всё утро Клер мешала мне вдоволь насладиться страхами за Алексея, волнением перед предстоящей встречей с Чернышовым и стыдом за мои относительно её ко мне интереса предположения, беспрестанно подтрунивая надо мной.

– Хотя нет, – француженка закусила губу.

– Нет? – переспросила я, вдруг понимая, что давно уже не ощущаю никакой неловкости, и на губах моих то и дело мелькает пусть и несколько кривая, но улыбка.

– Нет, – кивнула Клер, осторожно убирая щипцы. – На скорбную вдову вы походите мало, а вот на Орлеанскую деву – вполне. Не хватает только оружия, и вы – готовы к войне.

Я заправила короткую прядь за ухо и, поднимаясь с пуфа, взглядом зацепилась за забытый портсигар Денских. Чем распивать бурбон, стоило её расспросить…может быть, нашелся бы след и утраченных бриллиантов? Настя состоит в красном кружке, и если камни ушли на цели революции, кто знает, не с их ли продажи оплачивались убийства несчастных девушек?

– Будем надеяться, оружие не понадобится, – рассеянно ответила я. – Но вы правы.

– Права? – улыбнулась француженка.

Расправив плечи, я подмигнула заскучавшему над наукой Василию. Мальчишка тут же вернулся к книге, и я пояснила:

– Да, я готова к войне.

– Идите, Мари, – мадам Дюбуа обняла меня в дверях. – Мы будем ждать вас с нетерпением. И учить французский.

Чтобы не стеснять Клер, я хотела взять ребенка с собой. Но француженка настояла оставить его с ней хотя бы сегодня. «Безумие – водить мальчика за собой», – серьезно сказала мне она, и я согласилась. Кто знает, чем для всех нас закончится этот день?

– До встречи, – кивнула я и, быстро расцеловав их с Васей на прощание, ушла.

Степан ждал у парадной.

– Как же, барышня… а чемоданы?

– Едем! – я взмахнула рукой, предупреждая его расспросы, и уселась в коляску.

Весь путь до Варшавского слуга бурчал о вздорном нраве княжеской невесты, я же прислушивалась к шепоту города, присматривалась к сонным прохожим, и … видела. Сорванные с досок объявления, осколки стекла, хмурые лица рабочих, нервных дворников и сосредоточенных городовых.  

Из-под копыт пылило, громко дребезжал проезжающий рядом трамвай, по Обводному шли груженые баржи.

– Тпру! – заорал вдруг Степан, останавливая лошадь. – Куда лезешь, скотина! – зло крикнул он, и я привстала, высматривая причину остановки, но разглядела только темное пятно и будто свалянную в грязи серую шерсть. Пёс?

– Пшел вон! – взмахнул кнутом слуга.

Пятно зашевелилось, даже ветер с канала не смог унять поднявшуюся отвратительную вонь. Нет, не пёс, человек.  Во всяком случае, был им когда-то. Встав на четвереньки, бездомный пьяница наставил на меня черный палец и засмеялся, обнажая в злобной улыбке гнилые зубы.

– Сидишь, барынька? Сиди! Недолго тебе осталось клещём сосать кровушку с тела Руси! Благая Зинаида видела ангела! Он сожжет тебя заживо, и будешь ты корчиться в синем огне! – сплевывая темную слюну на землю, с подвывом закончил он.

Степан хлестнул мужика по спине, тот взвыл от боли, прытко уворачиваясь от нового удара.

– Пошла! – коляска двинулась.

Господи, хорошо, что я оставила Васю с Клер! Брать его с собой, действительно, безумие. Безумия и без того слишком много вокруг…

Я сглотнула, сдерживая невыносимый приступ тошноты, и под хриплый смех пьяницы перевернула подаренное мне князем кольцо камнем вниз. Взгляд мой зацепился за белый шрам.

Если цель убийств была выставить государева племянника безумцем, то убийца добился цели. Только что если смерти девушек лишь умело используемый оппозицией факт, что если это роковое совпадение? 

Убийства, безусловно, связаны со мной. То же имя, тот же возраст, шрам и … я зло усмехнулась – и сомнительный род деятельности. Зачем убивать копии, не проще ли уничтожить оригинал?

Но если речь идет о безумце, искать логику в его действиях – смысла нет, только как я умудрилась пропустить сумасшедшего в своем окружении?

Ну и вопрос, Мария. Ты-то как раз могла вполне… кого я могла упустить? Кого-то, достаточно близко знакомого со мной, чтобы видеть мой шрам. Кого-то, кто имел бы доступ к реальным именам погибших… Кого-то со службы! Но мало ли мужчин в управлении… мало ли где я вдруг раскрыла ладонь. Увидеть шрам на ней мог кто угодно!

Да, убийства связаны со мной. Только с чего я взяла, что мотив убийств – влечение? Революции нужен символ, и на допросе отец обмолвился о синем огне. На допросе… а только ли на допросе? Папа играл, что если в какой-то момент сведения о даре дочери – стали ставкой в игре? Если дар мой открылся еще во Франции, сболтнуть о нем он мог задолго до смерти Оли!

Кому угодно. Бортникову, например. С чего бы адвокат столько лет покровительствовал мне? Откуда бы у него, молодого юриста, были тогда деньги для моего отца? И сейчас … его предложение руки и сердца женщине с испорченной репутацией, дочери революционера, состоящей в позорной связи с князем. Зачем ему я? Использовать мой дар? Продать пламя революционерам? Вполне!

Тогда, после суда, он так странно отдернул руку, прикоснувшись ко мне, будто знал, что может обжечься. И это сватовство за день до нашего отъезда в Москву, когда об убийствах уже стало известно, но политическая ситуация еще не была столь критичной. Тогда, даже подумать о том, что в убийствах могли бы обвинить самого князя, не более чем абсурд. 

Но зачем обласканному властью обеспеченному адвокату, монархисту, смена режима?

К вопросу о монархии… если огонь был у старшей дочери, следить за младшей сам бог велел. Следить мог и кто-то слуг, и то, как загорелось имение, этот кто-то мог видеть.

Итого, о даре моём мог знать кто угодно… снова мысли мои в тупике!

Коляска свернула на мост, подковы цокали по выложенной гранитом мостовой. Мы почти приехали. Пассажиры прибывали на вокзал, и среди обеспеченных горожан найти Петра было несложно – с Варшавского не ездят бедняки. Одетый в неприметное штатское платье Чернышов ждал на мосту, спиной опираясь о металлическое ограждение. В руках его была папироса, на голове кепка.

В толпе рядом с ним мелькнуло белое пятно фуражки. Работник вокзала подошел к полицейскому и, вероятно, спросил документы. Петр отвлекся, демонстрируя жетон, и не заметил нашу коляску.

Меня же будто прошила молния. Почему Алексей велел передать ребенка именно здесь, на вокзале? Дал мне время чуть больше побыть с Василием или… решил не сообщать Петру адрес сестры?

Нет, в части контроля за моей жизнью князь, вне всякого сомнения, немножечко маньяк, но с каких это пор Милевский стал опасаться Чернышова? Ведь наше общение было одобрено им!

«Я видел его отчеты, ты – ангел, судя по ним», – всплыли в памяти слова Милевского.

У меня задрожали руки.

«Ангелам не место в аду, Мария!»

Мог ли Петр увлечься мной? Мог ли наказывать смертями? За несколько лет греховной связи с князем…

«Маша! Почему открыла, не спросив?!» – искреннее, неподдельное беспокойство в голосе Чернышова.

Господи, ну и бред! С первой встречи Петр отнесся ко мне тепло, опекал, обучал, поддерживал. Не один год! Вот уж кто самый вменяемый человек в моём окружении.

«Один из лучших следователей империи», – так сказал о нём князь.  Близкий ко мне и … верный государю. А … верный ли? Народ требует перемен, но что из себя представляет полиция? Она ведь и есть – народ. Кому как не тем, кто ежедневно видит всю гниль и затхлость режима, разделять мечты о светлом будущем для страны?

Почему меня до сих пор не допросили? Почему Белянин отпустил меня в Москву? И кто, как не Петр, знает меня настолько хорошо, понимая – единственная причина мне выпустить на волю огонь – страх за жизнь. Не мою, страх за жизнь князя.

Господи, еще немного, и я окончательно скачусь в паранойю, подозревая вся и всех!

Работник вокзала отдал Чернышову честь, тот спрятал жетон и, оглядевшись, увидел меня. Буркнув что-то под нос, Петр отбросил папиросу в сторону и направился ко мне.

А ведь Чернышов не беден, почему одевается как бедняк? Только ли для того, чтобы не выделяться? 

Снова меня начало колотить, снова от страха замутило. Нет, я не буду бежать, и не буду трусливо прятаться!

Если за всем этим стоит Чернышов, он сделает всё, чтобы я не села на поезд. Расскажет об аресте князя, к примеру. Или применит силу, если я вдруг не проникнусь важностью момента. Значит, он не один? Я расправила плечи и приготовилась ждать. Как бы то ни было, что-то да я узнаю. Прямо сейчас.

– Маша, где мальчик? – недоуменно спросил меня Петр и, нервным жестом подкрутив ус, недовольно гаркнул: – Только не говори, что ты никуда не едешь!

В ушах зашумело, и от облегчения закружилась голова. Господи, пожалуйста, пусть я ошиблась! Пусть Чернышов будет ни при чем!

– Садись, – вместо ответа приказала я.

Петр устроился рядом и, оглядывая содержимое коляски, выругался.

– Ну что за выбрыки, Мария?!

– Выбрыки? – я задрала подбородок. – О чем ты, Петя?

– В столице творится черт знает что! Протесты, пророки…Мы не знаем, кто стоит за убийствами, следствие в тупике! В литерном нашли твои документы, и князь вдрызг рассорился с государем, запрещая допрашивать тебя, а ты снова выкидываешь очередное коленце! В Петербурге тебе со всех сторон не безопасно! Мне насильно усадить тебя в поезд? Что я должен сказать Алексею Сергеевичу? У князя полно забот, не добавляй ему еще одну!

Я поджала губы, а Петр устало добавил:

– Одна эта газета с обвинениями Милевского чего стоит…

– Что ты думаешь об этих обвинениях, Петя? – тихо спросила я.

– Да что тут думать, навет, – небрежно отмахнулся он. – Извинятся, сменят редактора да штрафом отделаются, больно издание серьезное. А так бы прикрыли. Неприятно, но ничего из ряда вон.

– Ничего из ряда вон, говоришь? – сощурилась я и, сдерживая желание кричать, ровно спросила: – Тогда объясни мне, Петя, почему же Милевский арестован?

Чернышов замолчал. Задумчиво подкрутил ус и, прямо взглянув мне в глаза, уточнил:

– Ты уверена? Откуда такие сведения?

От этого простого и абсолютно правильного вопроса я на миг лишилась дара речи. Почему? Почему я не усомнилась в словах Насти? Почему безоговорочно поверила? Да, Алексей не приехал сам, но он князь! У Милевского действительно полно дел! Мы попрощались!

Потерев воспаленные глаза, я устало призналась:

– От Денских, она ссылалась на Вяземского. Нет. Я не уверена.

– Вяземского? – переспросил Петя. – Интересно…

За нами встал экипаж, на Степана гаркнул извозчик. Мы мешали проезду, и непременно завязалась бы ссора. Я окрикнула слугу и попросила отъехать куда-нибудь в тень. Обласкав чужого возницу крепким словцом, Степан проехал вперед, чтобы развернуться. Лошадь фыркнула, Петр внимательно на меня посмотрел:

– Мария Михайловна, ты спала сегодня? Или всю ночь глаз не сомкнула, тревожилась?  

Я опустила плечи, отворачиваясь в сторону, так тяжело мне было видеть беспокойство в его взгляде. Господи, опять в мыслях своих я обвинила невиновного! Не разобравшись, без доказательств… во всех смертных грехах!

И если в смерти Дмитрия не было моей вины, то сейчас я была готова! Готова вершить свой собственный суд...

Я закрыла веки, запрещая себе смотреть на синее небо. Не теперь, это больно смотреть в небеса, когда грехи твои жгут глаза. Когда от стыда и вины нельзя вдохнуть полной грудью…

– Ох ты, горюшко-горе…  – пробормотал Чернышов и неловко обнял меня, почти сразу убрав руки.

От него пахло табаком, я рвано выдохнула и ладонью отерла выступившие слезы, ощущая невыносимую, нечеловеческую усталость.    

– Просьбу забрать мальчика мне передал вчера Белянин. Ни о каком аресте Андрей Аркадьевич не заикался. Если бы князя арестовали, о том наверняка бы трубили все вечерние газеты.

Глубоко вдохнув еще прохладный воздух, я кивнула, принимая доводы Петра.

–  Да. Ты прав, Петя.

– Единственное, что настораживает меня в твоих словах, так это упоминание Вяземского. Государь его только назначил над Беляниным, и то негласно, а теперь выходит, о том уже знают, – сказал он, и я вздрогнула, вновь натягиваясь струной. – Да глупость, Маша, – Чернышов махнул рукой. – Где бы твоя Денских могла его встретить? Не того полета птица. Суфражистка, революционерка, скандальная девица. Брат давно ей от дома отказал. Набрехала.

Я похолодела. Солгала? Она не знала, что я у Клер, не знала, что я собираюсь уехать. Слишком много случайностей для лжи!

– …  а ты, – сквозь шум в ушах услышала я голос Петра, он бросил взгляд в сторону часовой башни, – а ты еще успеешь на поезд. Вещи можно и почтой переслать. Ребенок у Милевского? На Мойке?

– Нет, – собираясь с мыслями, сглотнула я. – Вася на Троицкой, с мадам Дюбуа. Мы должны были отправиться вместе. Без неё я не поеду, у меня и билета при себе нет.

Петр неодобрительно покачал головой и задумчиво потер подбородок.

– Денских сказала, что помирилась с братом, – кашлянув, добавила я. Как не пыталась я держать себя в руках, голос сорвался. – Именно у него она и встретила Вяземского.

Чернышов подобрался.

– Я узнаю, – пообещал он мне.

Пальцами найдя перевернутый к ладони бриллиант, я кивнула:

– Хорошо.

– Езжай-ка ты пока спать, Маша, – наконец, решил он. – Я на службу. А там и князь твой найдется. Выпорет тебя разок, глядишь, если не поумнеешь, так успокоишься.

Он хотел было встать, но я остановила его, положив руку ему на локоть.

– Нет, Петя.

– Понятно, что нет, – фыркнул он. – Некому тебя пороть, ой некому... – протянул он, да только я видела, что он вовсе не так весел, как хочет казаться.

– Ты сказал, дело в тупике.

– В тупике, – не стал он отпираться.

– Позволь мне ознакомиться с материалами? Сейчас. Может быть, я всё-таки смогу что-то вспомнить. Кому, как не мне, попробовать помочь следствию? Тем более, я ведь тоже пока значусь служащей сыска.

Петр замер, обдумывая мои слова. Меня же снова захлестнули подозрения. Если он откажет, если не допустит меня… то … он всё же что-то скрывает?

Сердце застучало.

– Хорошо, едем, – тихо сказал Чернышов, и от облегчения у меня закружилась голова. – Заодно официально опросим тебя, раз уж ты сама того хочешь.