Глава 21

Первая жертва – Мария Ефимовна Смирнова, 23 года. Сирота. Мать умерла, отец – профессор математики – запил и влез в долги. Образована, умна, чуть полновата, скорее загадочна, чем привлекательна и, определенно, знающая себе цену молодая женщина. Дорогая, принимала клиентов нечасто. Задушена после соития.  

Мария Александровна Звонарева. Совсем девочка, 17 лет. Бланковая. Огромные распахнутые глаза доверчиво смотрели на мир с черно-белой карточки. Уроженка Тверской губернии, в проституцию вовлечена старшей сестрой. Та же и устроила ей бланк и даже с квартирой подсобила. Задушена после соития.

Кто-то открыл дверь в кабинет, поднялся сквозняк. Бросив быстрый взгляд на визитера, я положила ладонь на бумаги, но несколько листов всё же вылетели из раскрытой папки. Подбородком зажав пакет и аккуратно перехватив стакан чая в левую руку, Петя прикрыл за собой дверь в архив. Ветер стих, я поднялась со стула и подхватила упавший документ, глазами зацепившись за неразборчивые строки. То было заключение Ежова по третьей жертве.  

– Прервись, – Петр поставил рядом со мной пакет, запахло выпечкой, и рот мой мгновенно наполнился слюной.

Я кивнула и, вернув лист в папку, приняла из рук Чернышова завернутый в бумажную салфетку пирожок.

– Чай бери, это тебе, – строго заметил Петя.

– Спасибо, – улыбнулась я и, кашлянув, прикрыла ладонью рот. – Я здорова, это пыль, – торопливо заметила я.

– Ну-ну, – крякнул он, а я откусила от пирога.

Горячая начинка обожгла язык, я подхватила со стола железную ручку подстаканника и глотнула сладкий чай.

– Что Белянин? – спросила я у жующего Пети.

– Еще не вернулся, – ответил он.

Сердце снова мучительно сжалось. Мы прибыли в отдел поутру, но начальство не застали. Андрея Аркадьевича на месте не было, вызвали наверх. Я запретила себе бояться – причин для вызова Белянина было множество. Не просто так Чернышов упоминал Вяземского. Наше подразделение было ничтожно мало для огромной столицы, ещё до моего отъезда в Москву пришел приказ в несколько раз увеличить штат и вывести наш отдел в Управление решением государственной думы с согласия государя. То было правильно. Имей Белянин ресурсы несколько месяцев назад ... возможно, найдены были бы террористы, готовящие покушение на царевича. Возможно, Дмитрий был жив.

Да только меры опоздали.

 – У тебя чего? – отвлек меня от тяжелых раздумий Петя.

Поставив стакан на стол, я отложила недоеденный пирожок и вытерла пальцы салфеткой.

– Смотри, – достав из папки фотокарточки с мест преступлений, я разложила их на столе. – Четыре жертвы, четыре Марии. Обстоятельства смерти повторяются, но только у третьей жертвы перед смертью соития не было. То была страстная неделя, проститутки не работали.

– Да. И жертва впустила убийцу, – подхватил Петр. – Они были знакомы. Но это мог быть, к примеру, якобы забывший что-то клиент.  

– Какова вероятность, что девушек убивали разные люди?

Чернышов вытер рот и ответил:

– Минимальная. Убийца действовал в одиночку, след от удушья характерный у всех четверых.

Я вновь потянулась к пирожку и молча жевала, внимательно разглядывая фотографии, которые вполне могли испортить аппетит кому-то другому, но не мне. И не то видала.

Четыре блудницы связанные общим именем, и у каждой на правой ладони порез…

– Мог ли убийца быть нанят, чтобы опорочить князя? – посмотрела я на Петра.

– Мы рассматривали эту версию, – кивнул он. – Три первых жертвы были задушены, когда князь Милевский оставался у тебя до утра.

– Первое убийство произошло в январе, – заметила я. – И с того месяца я по пальцам правой руки могу пересчитать те дни, когда его у меня не было.

– А четвертая девушка была убита в ночь после смерти его императорского высочества Дмитрия, – Петя пальцем ткнул в фотокарточку. – И ночь эту князь провел подле государя. Алиби железное. Милевский не зря отправляет тебя во Францию, Маша. Убийства – не постановка. Более всего мы склоняемся к версии с помешанным.

– Помешанный… – рассеянно повторила я.

– На тебе помешанный, – поймав мой взгляд, веско добавил Чернышов.

Он, вероятно, хотел меня напугать, только вышло у него ровно наоборот. Я смогла, наконец, вдохнуть полной грудью, и слова его музыкой звучали в ушах. «Железное алиби».

Дело против Алексея шито белыми нитками со всех сторон!

– Да, я уеду в ближайшее время, – кивнула я и, потерев лоб, подумала вслух: – Главное только, чтобы помешанный, кем бы он ни был, не увязался за мной.

– Это верно, – буркнул Чернышов, с улицы раздался звук автомобильного мотора.

Петя замер, прислушиваясь, и, подав мне фотокарточки, отошел к окну.

– Андрей Аркадьевич прибыл, – сообщил мне он.

Дрожащими руками я завязала папку и вручила её Петру. Увы, ничего толкового мне в голову не пришло. Я не помогла, только лишний раз заставила возиться со мной Чернышова.

– Знаешь, что странно, Петя?

– Что?

– Если убийца помешанный, если цель его – удовлетворение плотских желаний, почему на страстной неделе он убил, не взяв женщину?

– Грех? – серьезно предположил Чернышов.

– Так ведь убийство грех куда более страшный?

Зажав папку подмышкой, он подкрутил ус и, прежде чем выйти в коридор, ответил:

– Тем и опасны помешанные, Мария Михайловна. Здоровому их не понять, потому и найти сложно.  

Петр закрыл за собой дверь, я обернулась, оглядывая небольшое помещение архива. Да, меры опоздали. Закрытые дела передавались в центральный полицейский архив, дела в работе хранились в кабинетах следователей. Моя вотчина – несколько заполненных карточками шкафов – ничтожно мало для огромной империи.

На полу, у стола, лежал лист бумаги. Я нахмурилась – надо вернуть Петру. Папку с делом об убийствах несчастных девушек Чернышов под личную ответственность взял у коллеги. Подхватив потерянный листок, я бедром оперлась о тяжелую тумбу и, не отрывая глаз от ровных строк, потянулась за стаканом чая.

Будничный звон донесся с улицы, я прислушалась к колокольным ударам, читая отчет церковника. Девицы исправно посещали собор. Получить штраф, лишний раз привлекая внимание полиции, никто из них не желал. Все четыре прикреплены были к Никольскому. Все четыре законом обязаны были совершать исповедь и причащаться.

Воцерквленные из-под палки грешницы должны сознавать всю тяжесть своего греха. И каяться. Так ведь, Мария Михайловна?

Каяться за то, что без мужа жизнь наша ни на что не годится. За то, что даже будучи образованной, содержать себя непосильная задача! Куда идти той, у кого нет защиты? Служанкой в богатый дом, а оттуда, родив от хозяина и отдав ребенка в приют – прямиком в бордель.

Все мои трепыхания с самого начала были дозволенной мне князем блажью. Прихотью, как он неоднократно мне говорил. Женщина в империи имеет свобод не больше собаки! Неужели всё, на что мы годны – торговать телом и рожать детей? Я сцепила челюсти и впервые всей душой разделила стремления коммунистов сделать всех людей равными!

А так ли неправа Настя? А так ли неправ был отец?

Что бы я делала, не имея Милевского за своей спиной, как бы жила? Да, Белянин взял меня якобы по просьбе Бортникова, но как бы смотрели на меня полицейские? Одинокая, беззащитная дочь преступника! Чем она отличается от той же проститутки? Ничем. Разве что ей не надо платить.

Задержав во рту сладкий чай, я сделала глоток.

Ну что ж, спасибо, что позволил мне жить в иллюзиях, мой сиятельный князь.

Прости меня, господи, за злые мысли! Прости, что думаю плохо о тех, кто всё это время был ко мне добр и справедлив. Прости, что ругая устои, и сама не причащалась с самого Рождества.

Я так глубоко ушла в свои мысли, что очнулась, когда на плечо мне легла чужая рука. От неожиданности я испуганно дернулась и шумно выдохнула, узнав Петра.

– Маша? – ласково и, вероятно, не в первый раз позвал он меня.

Слишком ласково. Слишком осторожно он касался меня. Сердце оборвалось в груди.

– Какие новости, Петя? – я прикрыла веки, но видела белый подол кружевного летнего платья.

Я знаю цены, чтобы купить такое, не хватит и годового оклада архивариуса сыскной полиции. Надоело считать цифры? Они больше не помогают взять себя в руки? Так считай деньги, Мария! Деньги любят счет. 

– Новости плохие, – он запнулся и, подкрутив ус, всё же сказал: – Милевский под стражей. Не соврала твоя Денских.

Я поставила на стол недопитый чай. Не расплескала. Странное, холодное спокойствие завладело мной.

– Где он? В какой тюрьме? Кто его защищает? 

– Князь в Трубецком, – ответил Чернышов, заглядывая мне в лицо. Ожидал истерики?

Нет, для истерики теперь времени нет...

– В Петропавловке? – сбрасывая оцепенение, переспросила я. – Среди политических? Почему? Что говорит Белянин?

– Сядь, – приказал мне Петя, и я послушно опустилась на стул, а затем протянула документ Чернышову.

– Убери в дело, – попросила я.

Он свернул отчет и убрал куда-то за пазуху, посмотрел на меня сверху вниз и, вновь подкрутив ус, ответил:

– Во-первых, не в Крестах же с уголовниками князю быть? Во-вторых, в этом аресте и нет никаких других причин, кроме политических. Одно твое свидетельство, и обвинение против Милевского рассыпется как карточный дом. Да и это необязательно, мало ли кого видели на Гороховой, эта улица длиною с Невский проспект.

Газета с нелепыми обвинениями, и сразу за этим арест. Наказание? Жестокий урок? Государь решил бросить племянника революции, будто кость голодному псу? За то, что перечил, за то, что даже после смерти Дмитрия не дал допросить меня?

Мир не крутится вокруг Марии Шуваловой, разногласий между Милевским и его венценосным дядей и без меня было немало. Но всплывшая через столько лет история скандального опекунства и нашей связи – всё это могло стать последней каплей в заполненной до краев чаше императорского терпения.

Головная боль вернулась. Я потерла лоб и, подняв на Чернышова взгляд, молчала.

– Показуха, Маша, – тихо сказал Петр. – Подержат недельку, пока вся эта шумиха утихнет, да выпустят. Не думаешь же ты, что князя казнят?

– Нет, я не думаю, – машинально отозвалась я.

Чернышов пальцами побарабанил по крышке моего стола и, оглядев высокие шкафы, скорее себе, чем мне сказал:

– Но во Францию, надо думать, не поедешь…    

– Почему не поеду? Поеду, – твердо ответила я.

Петр расслабленно выдохнул.

– Правильно, Маша. Не заставляй князя сходить с ума, думая, что ты осталась в Петербурге без его защиты, – начал петь оду моей благоразумности он.  

Да... Что взять с глупой бабы? То ли дело Милевский? Отправлять меня из Петербурга, зная, что над головою твоей висит Дамоклов меч! Зато он был бы спокоен, это я бы в Париже сходила с ума!

Господи, как же ненавидела я в нем это! Решать мою судьбу, принимать за меня решения, не спрашивая на то моего мнения!

Я поднялась из-за стола и, бросив взгляд в окно на летний город, равнодушно пояснила:

– Я уеду с Милевским. А если через неделю его не выпустят, спалю Зимний вместе с Михайловыми. К чертям. Не зря его только выкрасили в красный, как думаешь, Петя?

Чернышов подавился.

– Шучу, – мрачно рассмеялась я.

– Головой повредилась так шутить, Мария? – сквозь зубы прошипел он. – Не вздумай повторить это еще где!

– Повредилась, – поджала я губы. – Я же только с болезни, если помнишь. Мне простительно.

Петя посмурнел и, покачав головой, заметил:

– Да уж, дала ты нам всем… дрозда. Милевского чуть Кондратий не хватил, когда в той  больнице, куда тебя определили, Марии Шуваловой вдруг не нашли. И дежурного, который туда звонил – ему пришлось объясняться с князем за свои действия. Это он и вызвал тебе карету скорой помощи.

– Не нашли? – нахмурилась я. – Почему?

– Бюрократия, перепутали чего – эпидемия же, да черт его знает, – Чернышов пожал плечами, и я кивнула, отгоняя мутные воспоминания.

Тяжелые, темные, пахнущие болезнью, спиртом и ладаном. Ладаном… мне надо в церковь… да, давно уже! Слишком много во мне гордыни, слишком много упрямства и злости…

И смирения нет.

Я живу во грехе, я вижу вокруг один только грех… я … притягиваю его? 

Мир качнулся, я снова осела на стул.

– Маша? – позвал меня Чернышов. – Тебе плохо?

– Не выспалась, – устало ответила я.

Он покачал головой и, усаживаясь на краешек моего стола, сказал:

– Езжай-ка ты к своей мадам Дюбуа, отдохни. Я попробую связаться с Милевским и сразу же дам тебе знать. Сиди тихо и жди весточки. Адрес только мне дай. Никого не пускайте, и никуда до моего прихода не выходи, ясно?

– А допрос как же? – сощурилась я.

– Позже, – отмахнулся Петя. – Не хватало ещё, чтобы ты хлопнулась в обморок по дороге в тайный отдел или прямо во время беседы со следователем, – хмыкнул он.

Я сложила руки на груди.

– За дуру меня держишь, Пётр Николаевич?

– Какой допрос, если Милевский и не будучи под стражей против того возражал? – он разом сменил тон. – Неужто ты думаешь, с тобой вежливо потолкуют, да отпустят на все четыре стороны, а, графиня Шувалова? Единственный верный выход – это немедля отправиться на вокзал и сменить на завтра билет! Не тебе сменить, мне! А тебе ждать, носа на улицу не показывая, Мария!

– Я не уеду без Алексея, Петя, – упрямо повторила я. – Пугать меня бессмысленно. Да и в чем меня обвинять? В том, что была в литерном?

– В том, что выжила, – серьезно ответил Пётр. – Господи, Маша, как ты не понимаешь, оставшись здесь, ты не поможешь князю, только себя погубишь! И как я должен буду смотреть в глаза тому, кому всем в этой жизни обязан, зная, что мог, но не уберег его дурную невесту?

Ах вот оно что… а я-то думала, почему мне дозволено было дружить с Чернышовым? Алексей доверял ему, и небезосновательно. Петр должен Милевскому, и это не деньги. Интересно. Хмыкнув, я задумчиво посмотрела на Петра.

– Всем обязан?

– Всем, – он не отвел взгляда, но и делиться тем, что его связывало с князем, не спешил.

Я не стала настаивать, не моё это дело. У всех свои тайны, ни к чему мне чужие секреты. Достаточно и своих.

В дверь постучали, в архив заглянул дежурный.

– У Таврического беспорядки, – спросив разрешения доложить, отчитался он перед Петром. – Толпа прорвалась за ограждение, влетели в здание, какому-то депутату всадили в печень нож.

Чернышов выругался.

– Осмелели, – хмуро заметил он.

– С ними пророк. Эта, как её, Благая, – добавил дежурный.

– Зинаида, – напомнила я.

– Точно, – подтвердил полицейский.

Петя подкрутил ус, жестом отпустив дежурного. Достав из-за пазухи папиросу и коробок, чиркнул спичкой и закурил.

– Уезжай, Маша. Пожалуйста, не упрямься, – выпуская дымок, вновь попросил меня он. – Черт его знает, чем всё это закончится…

От запаха табака меня замутило, я сглотнула, удерживая тошноту. Надо поспать. Иначе измученный болезнью и переживаниями организм уложит меня прямо здесь, на выкрашенный в коричневый дощатый пол.

– Именно Петя, именно, – я всё же поднялась на ноги и, мечтая о глотке воздуха, подошла к открытому окну. 

На улице, зевая и почесываясь, терпеливо ждал меня Степан. Так велел ему Петя. Сделав глубокий вдох, я повернулась к Чернышову.

– Какими сильными бы не были разногласия Милевского и государя, взять его под арест сейчас  равносильно признать его вину.

Он попытался возразить, но я оборвала его:

– И не надо мне говорить о газетах! Даже если они пока молчат, об аресте этом станет известно. Это слабость. Слабость государя. Разъяренной толпе уже бросили Алексея! Выпустят через недельку? Не рассказывай мне сказки, Петя, – зло процедила я.

– А ты-то, конечно, расскажешь всему миру правду! – всерьез рассердился он. – Донесешь её до озверевших работяг! Политика – это жернова, госпожа Шувалова. А ты – даже не камешек, зернышко! Не успеешь пикнуть, как тебя сметут! Хотя, у нас уже есть Благая Зинаида, теперь будет Святая Мария! А живые, Маша, святыми не бывают.

Он спрыгнул со стола и потушил папиросу носком сапога. Я поморщилась – никогда до того Петя не позволял себе мусорить в моем архиве. Оглядевшись, я подошла к одному из шкафов – за ним прятался веник.

– Извини, – буркнул Чернышов, когда я смела мусор в совок и выбросила в ведро у самой двери.

Тяжелый ключ торчал в замочной скважине, я повернула его, запираясь изнутри.

– Заставишь отрабатывать? – хохотнул Чернышов.

– Почти, – кивнула я. – Беру тебя в плен.

– Смешно, – тяжело вздохнул Петя, а я шагнула к нему

– Ты прав. Святая Мария, это, пожалуй, перебор, – серьезно сказала я.

– Слава богу, – фыркнул мужчина.

– И политика – это жернова, я всё понимаю.

– Ты слишком покладиста, значит, будет подлянка, – решил он, и я расхохоталась.

– Полно тебе! Я, конечно, дурная, но, смею надеяться, дура не совсем.

– И что же, никаких больше аргументов против здравого смысла не найдешь? – хмыкнул он.

Я перестала смеяться и под настороженным взглядом друга сняла помолвочное кольцо. Да, друга. Пусть дружба наша и была вынужденной. Спрятав подарок князя в карман летнего платья, я улыбнулась Чернышову.

– Найду, – кивнула я, раскрывая ладонь. – И если мне не вернут Алексея, аргумент этот я предъявлю.

– Ох, бабы, – тихо выругался Чернышов и застыл, завороженно наблюдая за медленно разгорающимся синим пламенем на кончиках моих пальцев.

Un, deux, trois. Один, два и три. Петя побледнел и, с трудом оторвав взгляд от пламени, посмотрел мне в глаза.

– Ангел… – выдохнул он и попытался пасть предо мной на колени.

– Не вздумай! – смыкая ладони, рыкнула я на него.

– Прости, – ошарашенно пробормотал он и вновь потянулся за папиросой. – Не ожидал…

– Если ты опять закуришь, меня вытошнит, – призналась я.

Петя резко опустил руки, и я заметила, что ладони его дрожат. Он смотрел на меня как на икону, то же обожание, та же тоска, трепет, даже страх.

– Значит, не врала Зинаида… Ты пришел…

Благоговение, суеверный ужас...

Я разозлилась. Так, как, пожалуй, не злилась никогда.

– Ага, – прошипела я. – Пришел! Свалился с неба в архив полицейского сыска, а отсюда прямиком в княжескую постель. Мы, ангелы, знаешь ли, редкие затейники, Петя!

Он подавился, но взгляд его, наконец, стал осмысленным. Я вернулась на свой стул.

– Какой, к черту, ангел? – вновь потерев ноющий лоб, я подхватила остатки чая и допила его одним глотком.

– Какой-какой, – хмуро повторил Чернышов. – Дурной.

– Да ты никак пришел в себя? – обрадовалась я. – И что, даже хвалу мне возносить не будешь? Я же чудо! Из чудес.

– Не кривись, я всё понял, – заявил Петя.

– Всё, это что?

– Всё, это то, что уговоры бесполезны, никуда ты не поедешь.

– Не поеду, – я кивнула.

– А я ещё тебя ангелом звал, – вдруг расхохотался Петя и, смахнув с глаз выступившие слёзы, сказал: – Идём, провожу тебя до дома. Да со Степаном потолкую о том, о сём.

– Зачем это?

Чернышов подал мне руку, и я поднялась, опираясь на его ладонь.

– Затем, что всё даже хуже, чем можно было представить, – вглядываясь в моё лицо, заявил он. – Алексей Сергеевич, конечно, знает, – Петя не спрашивал, но я всё же кивнула.

Мы вышли в коридор, Чернышов запер архив и, спрятав ключ куда-то в карман, тихо заметил:

– Богатство, положение в обществе, любимая женщина, пусть та и с придурью, но ведь как хороша, – невесело хмыкнув, с ног до головы осмотрел меня он.  – Как тут не позавидовать Милевскому?

Я склонила голову к плечу, а Петя договорил:

– Но я не завидую, Маша. Не дай бог такую судьбу.