Глава 22

На город опускались сумерки. Белое северное небо, наконец, начало темнеть, а я только проснулась. И выспалась – сон мой был лишен сновидений. Петя сдержал слово, проводив меня до дома Клер и даже немного выгуляв. Степану он приказал высадить нас на Пяти углах, оттуда мы шли пешком.

За стенкой, в столовой, тихо смеялась француженка, ей вторил звонкий мальчишеский голос. Я посмотрела на часы. Девять! Уже ночь! Я проспала весь день…

Забрала ребенка и скинула его на чужие плечи! Достойный поступок, ничего не скажешь. Что я там говорила Насте? Упиваться страданиями? А сама-то лучше ли?

Резко сев, я свесила ноги с кровати. Голова немного кружилась, вероятно, от голода. Еще бы! Чашка кофе с утра, и Петин пирожок в обед.

Одевшись, я привела себя в порядок и вошла в столовую. Клер обрадовалась мне и сразу же накормила, расстроенно вздыхая, что отбивная уже успела остыть. Вася делился со мной своими успехами – за день он успел выучить множество французских слов и теперь старательно картавил, гнусавил и округлял рот в окончаниях, чтобы русское «э» перешло во французское «о».

– Замечательно! – искренне похвалила его я.

Он зарделся, Клер на родном языке поделилась со мной восторгом о способностях мальчика, и пока мы с ней переговаривались, Вася зевнул.

– Устал, – улыбнулась мне женщина.

Я положила ладонь на её руку и, чуть сжав тонкие пальцы, сказала:

– И вы.

– И я, – согласилась она. – Но мсье Чернышов грозился прийти с новостями…

– Ложитесь. Я передам вам всё слово в слово. Обещаю.

Да, Петя действительно должен был прийти с новостями. В свете открывшихся ему обстоятельств, лучшим решением он посчитал предупредить Милевского о моей угрозе.

«А там уж … может, хоть князя послушаешь», – махнул на меня рукой он.

Я уложила Васю и устроилась рядом, ласково перебирая его волосы. Он так устал, что мгновенно уснул, не дослушав сказку, только по-прежнему крепко обнимал меня даже во сне. Золотой мой…

Стемнело, и под мерное дыхание ребенка я снова начала засыпать. Вот тебе и выспалась… Вася заплакал во сне, и я проснулась. Как бы ни прятал он боль и страх, они вгрызались в детскую душу, рвали её на части, оставляя в маленьком сердце раны.

Раны эти, я знала, и зарубцевавшись – не заживут.

– Тихо, Васенька, – я поцеловала его в щеку, он открыл глаза и, увидев меня, затих, вновь погружаясь в глубокий сон.

Часы отбили одиннадцать. Я укрыла ребенка и вышла в коридор. Петя так и не пришел… а ведь обещал… Тяжелые мысли норовили взорвать голову, от страха меня снова начало тошнить, и я не придумала ничего лучше, чем, накинув на плечи шаль, выйти на улицу. Подышать.

Город еще не спал. Припозднившиеся прохожие спешили домой, редкие извозчики понукали лошадей. Хлопали двери, из окон раздавался смех и иностранная речь, из открытых дверей ресторана через пару домов долетала до меня пронзительная скрипка и веселая, разнузданная цыганская песня.

Петю я заприметила по любимой кепке да папиросе в руках. Он шел по другой стороне улицы, под мышкой сверток. Поправив головной убор и выбросив окурок на мостовую, он подошел ко мне. Чернышов молчал, но всё, что он обо мне думает, было написано у него лице. Судя по поджатым губам и явному недовольству во взгляде, мнение это было нелестным.

«Носа не показывать…» – вспомнила я его слова и обреченно укуталась в шаль:

– Будешь ругать?

– Проку-то, – он подал мне локоть и, когда я оперлась на него, буркнул: – Горбатого могила исправит. Едем, Маша.

– Едем? – удивилась я. – Это ты меня туда повезешь? В могилу?

– Шутница, – крякнул Петя. – Но ты почти угадала. В Трубецкой, к князю. Сама будешь с Милевским объясняться.

Вцепившись в кисти цветастой шали, я кивнула, не в силах сказать что-то внятное в ответ.

– Боишься? – посмотрел на меня Чернышов.

«Один из лучших следователей страны», «я договорился». Ангел найден, и именно там, в одном из корпусов крепости, располагается тайный отдел – можно многое додумать, Чернышов теперь знает мой маленький пылающий секрет. Да, я боюсь за свою жизнь, но страх этот меркнет перед страхом за жизнь князя. Я не стану прятаться и сомневаться не стану. 

– Нет, я не боюсь.

– Жаль, – буркнул он, и я не сдержала улыбки.

Жестом подозвав извозчика, Петя усадил меня в коляску и, приказав ехать на Заячий, устроился рядом со мной.

– Смеёшься? – Петя подкрутил ус. – Ну тогда слушай анекдот: Пришёл как-то поп в баню…

Анекдот был смешным, Петр знал толк в шутках. Не так, чтобы я сильно развлеклась, но от переживаний и страхов отвлеклась прекрасно. Смех, как известно, продлевает жизнь. И если вместо свидания с князем меня ждет свидание с кем-то из тайного, смеяться стоит как можно больше. И громче! Чтобы заглушить шум крови в ушах.

Посмеиваясь, Чернышов вдруг наклонился ко мне и тихо шепнул:

– Надень-ка.

Он протянул мне сверток. То была игривая шляпка с вуалью, завернутая в тонкий шелковый плащ. Вещи пахли сладкими духами и табаком, я поморщилась, но послушалась. Шаль пришлось снять – её забрал Чернышов.

– Идти за мной, рта не раскрывать.

Я кивнула.

– И вот это припрячь, – добавил он и протянул мне Желтый билет.

Вуаль закрывала видимость, но имя той, чей документ оказался у меня в руках, я прочла. Сердце ударилось о ребра, дрожащими руками я спрятала билет под плащ. Мария Ефимовна Смирнова. Покойница.

Петя, кажется, снова травил анекдот…

Страшная, циничная ирония – я шла к Милевскому под видом задушенной проститутки. Кто из нас копия... кто оригинал...

Извозчик привез нас к месту. Петя подал мне руку, помогая выйти, и снова закурил. Я шагнула в сторону, с трудом сдерживая рвущийся наружу ужин.

– Тошнит? – заметил моё состояние Чернышов.

– Немного.

Мы прошли на мост, от воды тянуло затхлостью, и я зажала нос.

– И давно тебя тошнит? – уточнил Петя, а я вдруг поняла, что тошнит меня действительно … не первый день.

Суд, Пасха, поездка в Москву и болезнь… этот месяц был горазд на волнения… И кровь терять я должна была ещё до страстной! Я … беременна?

Меня качнуло, я вцепилась в руку Петра и, задрав голову, испуганно на него посмотрела.

– Не очень, –  сглотнув, я рассеянно перевела взгляд на сверкающий в свете фонарей бриллиант. – Может быть, пару недель…

– Понял, – буднично сказал Чернышов и бросил папиросу в воду. – Идем, – кивнул мне он.

Петя молчал, а может и говорил, я не слышала – я слушала себя. Когда же это случилось? А есть ли разница? В голове звенело, меня будто ударили пыльным мешком. Впрочем, это было даже неплохо. Я шла, куда вел меня Петя, ничего не спрашивая.

Остановившись у будки дежурного, Чернышов приказал мне ждать, а сам заглянул внутрь. Я подняла голову, глядя на чернильное ночное небо, и чуть приподняла вуаль.

Крылом опираясь на золоченый шпиль собора, строгий ангел небесный всё так же смотрел на вверенный ему город. Жизни, смерти, людские страсти. Всё уйдет, а он так и останется здесь. Навеки к кресту прикованный.

– Здравствуй, – одними губами сказала я.

Поднялся ветер, я придержала полы чужого плаща. Чужая шляпка, чужой документ. Сверкнул бриллиант, опомнившись, я перевернула кольцо камнем вниз. Там, на ладони моей, белый шрам. Забавно, а ведь даже метка эта и та, не моя. Теперь я вспомнила, откуда он взялся.

Чужое кольцо, чужой жених. Чужая беременность и … чужая жизнь.

Я – копия. Всего-то копия … Оли.

– За мной, – Петя взял меня под локоть.

Мы прошли под арку, во внутренний двор, к маленькой часовенке для арестантов.

Я сжала ладонь. А ведь в то, последнее лето, сестра всякий раз находила новый предлог, чтобы пропустить воскресные походы в церковь. Она будто боялась смотреть на лик господа бога, мучаясь осознанием собственного греха.

Совсем как я сейчас…

Солнце уходило за горизонт, дневной зной сменяла прохлада. Родители отбыли на ужин к соседям. Оля качалась в кресле-качалке на нашей веранде, я сидела на ступенях крыльца, взахлеб читая прихваченную ею из Петербурга книгу.

Сестра осталась дома, она и службу пропустила – ей нездоровилось с самого утра. Я наотрез отказалась ехать без неё. Только говорить со мной у неё не было сил, и она откупилась от меня запрещенным для приличной юной девицы романом.

Шуршали страницы, скрипело кресло, пели в душистой траве сверчки.

– Иди в дом, – вдруг приказала мне Оля, и я моргнула, не понимая.

Что случилось? В чем я провинилась?

– В дом, – зло повторила сестра, голос её дрожал. – Немедленно! – прикрикнула на меня она.

Я поднялась на ноги, обиженно глядя в её лицо. Кусая губы, Ольга смотрела сквозь меня, и я обернулась. Сжимая в руках серебряный крест, отец Павел шел к нашему дому. Темная ряса его касалась земли, заметив нас на крыльце, он остановился.

– Батюшка пришел! – с радостной улыбкой повернулась я к Ольге.

– Да, я вижу, – едва слышно сказала она. – Уйди, Маша. Сейчас же!

Поджав губы, я сунула книгу под мышку, но спорить не стала. Поднялась к входной двери и, прежде чем войти в дом, услышала:

– Здравствуй, Оленька.

Петя постучал в дверь. Нам открыли, охранник пожал Чернышову ладонь. Какой-то хмурый мужчина провел нас через длинный коридор.

Лестница вверх. Выкрашенные желтой краской стены, и звенящая тишина, в которой шаги наши гулким эхом отдавали в ушах.

Остановившись перед одной из камер, мужчина достал из кармана ключ и отпер дверь.

– Иди, – сказал мне Петя. – Пятнадцать минут.

И я вошла.

В узком длинном помещении пахло чем-то кислым, подвешенная под потолком лампа почти не давала света, но обстановка и не интересовала меня. Алексей сидел на койке и, увидев меня, рывком поднялся на ноги. Скрипнули пружины, захлопнулась дверь за моей спиной, и я вздрогнула.

Сложив руки на груди, Милевский окинул меня внимательным взглядом:

– Какой прелестный маскарад.

Он знал, что я приду. Он ждал.

Голова закружилась, пол ушел из-под ног – от резкого облегчения меня качнуло, шляпка свалилась на пол. Алексей бросился ко мне и, подхватив, прижал к себе.

– И как теперь тебя ругать? – ласково пожурил меня он.

– Прояви фантазию, – буркнула я, утыкаясь в его плечо.

– Да какая уж тут фантазия, я целую речь заготовил… – накрутив короткий локон на палец, Милевский тяжело вздохнул. – Что стряслось? Почему ты не уехала?  

– Тебя забрали. В тюрьму!

– Подумаешь, – носом зарывшись в мои волосы, ответил он. – Мы с его императорским величеством немного повздорили. Это воспитательный момент.

Я подняла на него глаза, озябшими пальцами цепляясь в его рубашку. Господи, он здесь, улыбается, говорит со мной! Пусть даже ругает, но он – рядом.  

– И твой венценосный дядя, конечно, держит воспитательный процесс под контролем, – саркастично заметила я. – Дай угадаю! Государь смотрит на тебя в подзорную трубу и ручкой машет, раз уж Зимний через Неву напротив!

Накрыв мои руки своими, князь беззвучно рассмеялся.

– Утрированно, но недалеко от правды. Со мной всё хорошо. Вон, даже в свиданиях не отказывают. Будь спокойна, Маша. Уезжай. Чернышов всё устроит.

– Нет, – я мотнула головой и всем телом прижалась к нему.

– Mon Dieu, почему? – недоуменно переспросил он.

Алексей свел брови, меж ними залегла складка, только я видела – он вовсе не злится. Он смотрел мне в глаза, будто надеялся найти честный ответ в моём взгляде. Нет, не злится. Тревожится, пряча за показной суровостью горькую радость от встречи.

Всегда.

– Ты написал «люблю», – прошептала я.

Милевский руками обхватил моё лицо и, вынуждая смотреть ему в глаза, тихо спросил:

– И что не так? Я люблю тебя, Маша.

Чужой жених, чужая жизнь… оригинал ли, копия…  

Прикрыв веки, я дернула краешком рта и призналась:

– И я.

Он шумно выдохнул, я задрала подбородок и повторила то, что уже неоднократно повторяла:

– Я никуда без тебя не поеду!

Пряча блеск темных глаз, князь потерся о мою макушку подбородком.

– Так вот откуда эта тифозная стрижка, – понимающе протянул он. – Я понял, ты снова заболела.

– Да вы, князь, шутник, – хмыкнула я.

– В этой ситуации, Мари, только и остается, что абсолютно не смешно шутить, – Алексей кивнул. – Мало мне было твоих приключений в литерном, мало того, что тебя потеряли в больнице. Ты и здесь не послушалась, – обреченно закончил он.

Снова потянуло чем-то прокисшим, я прикрыла ладонью рот.

– Дурно? – обеспокоенно спросил Милевский.

– Ничего, пройдет. Я, вероятно, беременна, – посмотрела я на него.

Алексей замолчал, замер, я с трудом удержала серьезное лицо – таким потерянным и одновременно счастливым я не видела его никогда.

– И ты … – он замялся и вдруг сменился в лице. Тряхнул головой, мучительно подбирая слова: – Маша, пожалуйста, ребенок ни в чем не виноват!  

– Не знаю, что ты сейчас себе решил, но топиться я точно не собираюсь.

Он моргнул и севшим голосом уточнил:

– А куда собираешься?

– Замуж. Вроде бы…

Он хмыкнул, а потом расхохотался, до слёз, кажется. Крепко поцеловав меня в губы, князь погладил меня по щеке:

– И что мне теперь с тобой делать?

– Не знаю, любить? – предложила я.

– Это непременно, – согласился Алексей. – Но сначала неплохо бы всё же обвенчаться, чтобы хотя бы имя тебе передать. Какая-никакая защита. Надо было хватать отца Павла и требовать сделать это еще в больнице. В нашем случае бессознательное состояние невесты скорее плюс, чем минус, – серьезно заметил Милевский.

Я покачала головой, сдерживая смех, а потом опомнилась:

– Отец Павел? В больнице?

Запах ладана, тяжелый серебряный крест…  

– Да, а что тебя удивляет? Эпидемия, люди мрут как мухи. Отпустить больному грехи – святое дело.

Черная ряса, мужские пальцы ласкают мой шрам. «Ангел мой, Оленька».

Меня затрясло, я захлебнулась воздухом. О, господи… Хватаясь за темную рубашку, я посмотрела на князя.

– Скажи, я ведь похожа на Олю? – хрипло спросила я.

Он потемнел лицом, поджал губы.

– Ответь мне, прошу тебя. Обещаю, никаких истерик. Пожалуйста, Алёша, это важно! – голос срывался, дрожал.

– Наверное, – отрывисто сказал Милевский. – Судя по фотографиям. Мне жаль, но я почти не помню Олю.

Снова меня замутило, я кивнула, принимая ответ.

– Нет, это ведь невозможно… – я потерла ноющий лоб.

– О чем ты, милая? – осторожно обнял меня Алексей.

– Ты ведь знаешь, отец Павел служил в церкви рядом с Солнечным. Та речка, где мы с тобою встретились, как раз по пути.

«Не ходи на речку, Маша!»

– Да, знаю.

– Перед смертью Ольга избегала исповеди. Отец Павел даже как-то пришел к ней в наш дом, он называл её Оленька. Но Оля нервничала, даже боялась. И на руке её был точно такой же шрам. Позже, когда сестры уже не было в живых, я сама крестом разрезала себе ладонь. Это было в Никольском. Это было при нём.

– При отце Павле? – Милевский побледнел.

– Да, я тогда пришла к нему в церковь, и застала его истязающего себя плетью. Он наказывал себя. За свой грех.

Алексей сцепил челюсти, и я продолжила:

– И … то, что было со мной в больнице подернуто забытьем. Но теперь я вспомнила – батюшка, который тогда был там, подходил ко мне, гладил мой шрам и называл меня Оленькой. Его ангелом.

Снова меня начало трясти.

– Но я была в бреду! Мне показалось!

Милевский прижал меня крепче, я сделала глубокий медленный вдох, чувствуя его запах, успокаиваясь.

– Все четыре убитые Марии были прикреплены к Никольскому, – тихо напомнил мне князь, и я озвучила терзающую меня мысль,

– Первое убийство произошло в январе, после Рождества. В Рождество я ходила к батюшке Павлу на исповедь… я призналась, что живу с мужчиной вне брака.

– Для церковника это равносильно признанию в проституции, – князь пальцами впился в мои плечи, опомнился и отпустил. Не страшно, боли я не чувствовала.

Я и не видела, кажется. Будто ребенок, ищущий поддержки у взрослого, я заглянула Алексею в глаза и, увидев них отражение собственных мыслей, вновь задрожала.

– Нет, это, наверное, совпадение, – помотала я головой. – Знаешь, я ведь уже и Петю успела мысленно обвинить во всех смертных грехах! – я попыталась рассмеяться, но из горла вырвался лишь сдавленный стон. – Я ошиблась! Конечно, ошиблась! Батюшка не может быть убийцей… как может убивать тот, кто много лет истязает себя за единственный стародавний грех? И ... зачем?!

Милевский не ответил. Поцеловал меня в висок и мягко велел:

– Расскажи всё Чернышову и передай, пусть вернется ко мне, как только проводит тебя до квартиры.

Я высвободилась из его объятий и, пропуская мимо ушей слова Алексея, вновь повторила:

– Оля боялась. Я всегда думала, она боялась исповеди, боялась своего греха. Но страх её, теперь я понимаю, больше походил на панический, животный ужас. Она боялась не господа, она боялась … батюшку.

Я смотрела перед собой и снова видела то лето.

Искусанные губы сестры, дрожащий голос. Счастье в её глазах, ведь молодой князь приехал! Приехал, когда его не ждали…

А счастье ли то было? Или надежда, что он простит?

Поймет, как в любимых романах, ведь если приехал, то любит! Если любит, примет! Может быть…

Понимание ножом вонзилось в сердце, я моргнула – щипало глаза.

– Почему ты приехал в Солнечное? Почему сделал это так? Без предупреждения! На одной только лошади! У тебя не было даже вещей! – требовательно спросила я.

Поджав губы, Алексей хмуро взглянул на меня.

– А ты готова слышать, Маша? Никто не станет вызволять даже князя, если тюрьма загорится. Нельзя оправдаться, милая! – он замолчал и, вернув себе спокойствие, договорил: – Если тебя не хотят оправдать.

Я шагнула к нему и, задрав голову, чтобы видеть его лицо, крепко обняла. Сама.

– Пожара не будет. Даю тебе слово.

Положив ладонь мне на затылок, князь губами коснулся моего лба.

– Ну что ж, слушай, – сдался он, прикрывая глаза. – Да, тот визит был нанесен мной сгоряча. Я получил письмо от твоей сестры, в нём она в пышных, витиеватых выражениях просила у меня прощения. Суть их сводилась к тому, что она де, любит, но не может стать моей женой по какой-то таинственной, но очень страшной причине. Я был молод, и, возможно, не был влюблен. Но был увлечен. Ольга Михайловна казалась мне прекрасной партией, способной в будущем составить моё счастье. И вдруг это письмо… Первым моим порывом было выяснить, что стряслось, но весточку от неё я получил поздним вечером. Я промаялся в неизвестности полночи, а под утро решил ехать. Ваше поместье было относительно рядом, я взял лошадь и поскакал в Солнечное. Было утро, но я гнал, и лошадь устала. Я остановился у речки...

– А там я.

– Да, – услышала я улыбку в его голосе. – А там – ты. Я тогда решил, да и черт с ней, этой женитьбой.

Пальцы его переместились ниже. Играя с кончиками вьющихся волос, Алексей коснулся моей шеи.

– А дальше?

Князь нахмурился, погружаясь в воспоминания:

– Дальше… Ольга призналась, что имела, как она выразилась, порочную связь с другим, наотрез отказываясь называть имя мужчины. Я был зол, я был уверен, это кто-то из приближенных к царской семье или даже кто-то из … я расторг помолвку. Аристократка, красавица, выпускница института благородных девиц и подопечная государыни… бедная девочка, мне и в голову не пришло … Мари, мне … – он запнулся, на скулах его заиграли желваки, – жаль.

Я опустила голову, лбом упираясь в его грудь, чувствуя теплую ладонь на шее. Да, права была Настя, иногда молчание говорит больше самых громких слов. Иногда же оно разрушает судьбы и уносит жизнь.   

В дверь постучали. Закончились пятнадцать минут.

– Посмотри на меня, – приказал Алексей, а когда я послушалась, поцеловал меня. – Иди, и будь осторожна. Пожалуйста! – прикрикнул на меня он.

Я поморщилась. Милевский пальцами обхватил меня за подбородок и с нажимом сказал:

– День, два, и всё решится, обещаю. Никуда не суйся! Ни шагу без Петра!

Отступив от Алексея, я демонстративно положила руку на живот и наклонила голову к плечу.

– Ты, помнится, много чего мне обещал, – протянула я. – Слово дал, что детей не будет. А они, похоже, уже есть.

– Прости … – пробормотал он. – Я не хотел, то есть, конечно, хотел… Черт побери, Маша, не заставляй меня краснеть! 

– Смущенный князь, – я хохотнула. – Очаровательно.

В замке заворочался ключ, я заозиралась по сторонам в поисках утерянной шляпки. Милевский понял, нашёл её первым и, подхватив с пола, отряхнул и протянул мне.

– Два дня, Алёша, – я опустила вуаль.

Почти вечность, если только и можешь, что ждать.