Глава 23

Солнце палило нещадно. За утро квартира так нагрелась, что нечем было дышать. Я смотрела в окно на шумный город и ждала. Васю и Клер, Чернышова с новостями. Милевского. Я ждала его.

В стекло, жужжа, билась муха. Так же настойчиво стучали в моей голове слова Петра:

«Взяли. Церковник ничего не отрицал».

Спешили куда-то прохожие, кричали уличные торговцы, и от долетающих до меня запахов прогорклого масла, навоза и сирени подступала к горлу тошнота.

От запахов ли?

Нет, тошнило меня от страха. Страха за ошибку, цена которой – чужая жизнь.

Что же это за помешанный убийца? Не отрицал, не сопротивлялся, а смиренно пошел вслед за Петром!  

– Здесь что-то не так, Петя… – с ужасом понимаю я. – Пожалуйста, позволь мне поговорить с батюшкой!

– Я бы сказал, что думаю о твоей просьбе, Мария Михайловна, – смотрит исподлобья Чернышов, – да не буду. Негоже это – непорожнюю бабу ругать.

Я распахнула створки, выпуская на улицу одуревшее насекомое. Да, как сказал мне Петя, что я могу понимать в полоумных? Ничего! Они непредсказуемы, и мотивы их – темный омут. Да только я уже дважды обвинила невиновного! И слова мои – не доказательства, одни только воспоминания сквозь горячечный бред!

– Он наказывал себя, каялся много лет. Если он снасильничал Олю, если она утопла по его вине…  – воздуха не хватает, но я беру себя в руки и договариваю: –  может быть, и это обвинение он принял как наказание? Кару божию за свершенный грех?

– Тебе бы в адвокаты, даже я заслушался,  – хмыкает Петр, тянется за папиросой и, опомнившись, убирает её обратно в карман. – Защищать его будет твой знакомец – Бортников. Если церковник не виновен – отпустят. Но лучше бы убийцей был он. Спокойнее, что помешанный не разгуливает где-то рядом с тобой! 

Колокольный звон заглушил воспоминания тяжелого утра. Господи, прости меня… я осенила себя крестом. Спаси и сохрани…

Закрыв ставни, я прошла в столовую и уселась за длинный, накрытый пурпурной скатертью стол. Часы показывали два пополудни, я налила себе остывший кофе из кофейника. Если не виновен, отпустят? Где в таком случае князь!

Спокойно, Мария. Два дня только вышли! Господи, как же это тоскливо, как невыносимо  и тошно мне – бездельно ждать. Рассеянным взглядом я обвела столовую, задержавшись лишь на пейзажах на обитой шелком стене. Рывком поднявшись на ноги, я подошла к комоду – там, рядом со статуэткой балерины, лежала книга, оставленная утром Василием. Я взяла её в руки и вернула на место, то была Алиса.

Алиса в бездонной норе.

«Ангел мой, какой же ты глупый и … слепой». Чугунный двуглавый орел на моём плече, мраморный лев, зелень прозрачных глаз Дмитрия. Было ли, не было? Я тряхнула головой.

Возьми себя в руки, Мария! Ты – не Алиса! Живи! Своей жизнью, наконец! Ломая ногти, зубами вгрызаясь в землю, выберись из этой норы!

Я взглянула в глаза отражению, сама не понимая, как оказалась в спальне у Клер. Поправив короткие волосы, я тяжело вздохнула и, опустив взгляд, потерла виски. Забытый Настей портсигар всё еще лежал на краю трюмо. Княжна, бриллианты... а я ведь так и не сказала ничего Петру. По какой-то уже странной привычке я перевернула помолвочное кольцо камнем вниз.

Пальцами повторяя дарственную надпись, я вспоминала акварельный рисунок гарнитура. Ожерелье – четыре ряда круглых бриллиантов, в центре огромный рубин. Серьги – алые капли, и тиара – будто сотканная из кровавых слёз. 

Где теперь это всё? И какое мне, в сущности, до этого дело … теперь-то...

В дверь постучали, я подскочила с пуфа. Вернулись? Быстро что-то… Они ушли с час назад за покупками в детский магазин. За эти несколько дней она успела прикипеть к мальчишке – ничего удивительно, материнский инстинкт в женщинах неодолим. Да и как не прикипеть к Васе? Он умница!

Или это Чернышов, или ... 

Провернув ключ в замке, я распахнула дверь,

– Иван Петрович? – удивленно охнула я, запоздало ругая себя, на чем свет стоит. Опять я открыла не спрашивая! А если бы это был кто-то чужой!

Чужой ли… родной… ты подозревала Чернышова, ты усадила за решетку собственного духовника, так что же не обвиняешь Бортникова? Он уже и замуж тебя звал, чем не помешанный? Чем не душитель! Как он узнал, где я теперь?!

Сердце застучало, в горле встал ком.

– Добрый день, Машенька, – улыбнулся адвокат. – Чернышов дал ваш адрес. Я пришел расспросить вас по делу об убийствах. Так сказать, из первых уст.

– Да, разумеется, проходите, – медленно выдохнула я.

Чернышов. Ну, конечно!

– Нет, что вы, не хочу вас смущать, – Бортников стянул тонкие перчатки, протягивая мне ладонь. – И не могу не заметить вашу новую стрижку, вам очень идет, – деликатно добавил он.

– Благодарю, – я вложила в теплую мужскую руку ледяные пальцы, отчего-то вздрагивая.

Приди в себя, Мария! Это лишь вежливый поцелуй.

– Я буквально на пару слов, – пояснил мужчина, доставая из портфеля документы.

Господи, я всё-таки скатилась в паранойю!  Я облизнула пересохшие губы, чувствуя соль на кончике языка. Духота, и нервы ни к черту…

Оторвавшись от бумаг, Иван внимательно посмотрел на меня.

– Вы бледны, Мария Михайловна. На воздух бы вам, – обеспокоенно заметил он.

– Да, и желательно куда-нибудь к воде… – рассеянно отозвалась я.

– Так, может быть, прогуляемся? Отужинаете со мной?

– Благодарю, я только поужинала, – солгала.

– Хорошо, не буду настаивать, – чуть улыбнулся Бортников, взгляд его остановился на моих губах, и я вдруг вспомнила тот наш давно забытый мною поцелуй у дверей дома на Гороховой.

«Я принес вам мазь»…

Не зная, куда деть себя от неловкости, я пальцами нашла бриллиант на правой руке.

– Так … что вы хотели, Иван Петрович?  

Тогда, убегая от невидимого преследователя, я тоже боялась. И сердце точно так же стучало в груди. Но теперь, чего ты боишься, Мария? Неловкости? Смешно. Я расправила плечи.

Бортников моментально перешел на деловой тон.

– В этой истории с убийствами полно белых мест, – заметил он. – Одни лишь признательные показания чего стоят, взгляните, – он передал мне лист с копией.

Я пробежалась глазами по ровным строчкам.

– Не та очередность, – у меня задрожали руки. 

Душил веревкой? Я читала заключение Ежова, не было никаких веревок! Девицы задушены руками!

– И детали не те… – чувствуя, как сжимают горло ледяные тиски, я нашла глазами Ивана.

– Именно, – кивнул Бортников. – Подробности зверских убийств смаковали в прессе, но всё же далеко не все. А наш предполагаемый убийца, будто из газет их взял. И ни одного слова в пользу собственной защиты. Более того, я намеренно придумал несуществующий золотой медальон у одной из жертв, так он и тут не отпирался. Был, мол, видел. Такое ощущение, ему хоть десять убийств приплети, так он и в одиннадцатом, сверху сознается, – покачал головой адвокат. – Одного не могу понять, зачем на себя наговаривать? Тем более сейчас, когда народу только дай повод вздернуть церковников на крестах их же соборов.

– О, господи… – выдохнула я.

Виски заломило, золотые мушки заплясали перед глазами кадриль. Я спиной оперлась о дверь, чтобы не упасть. Бортников подхватил меня под руку, в голове помутилось, и мне почудилось, что адвокат губами коснулся моего виска.

– И всё же, вам нужно на воздух. Совсем рядом подают чудесное мороженое. Вам понравится, я уверен. Пятнадцать минут, и я сопровожу вас обратно в квартиру.

– Мне нельзя уходить, – выдавила я, мечтая оказаться на улице, вдохнуть полной грудью. – Я жду Чернышова.

Я снова ошиблась!

Бортников поджал губы и покачал головой.

– Маша, хотя бы во двор!

– Да ...

Закрыв дверь, я оперлась на локоть адвоката. Ноги дрожали, голова раскалывалась. Не помня себя, я глотала горький уличный воздух. Запахи, всюду яркие запахи... Я потерла виски, взглядом цепляясь за белый шрам.

Не понимаю, я не понимаю…

Я подняла глаза к небу, будто надеясь найти ответ в белых облаках. Ничего … небо молчало, оно давно глухо к заботам смертных. Чтобы оно услышало, я помню, кричать должен ангел.

Только я – лишь человек, и на солнце мне больно смотреть. Я опустила взгляд – на земле жила жизнь. Бурлила, кипела, спешила.  И стучала, билась в разуме мысль: как… как теперь помочь тому, кто сам, желая кары за единственный грех, отказывается защищаться!

Не знаю! Я не знаю, как мне быть! И земля под моими ногами – круглый шарик, к вопросам моим, как и небо – глух.

Соберись, Мария! Рядом с тобой - адвокат! Пока батюшку не вздернули, пока не отправили этапом, ты еще можешь что-то исправить!

– Иван Петрович, скажите, ему ... можно помочь?

– Я сделаю всё, что  в моих силах, Машенька, – адвокат накрыл мою руку. – Сядем? Обговорим линию защиты, – он показал мне на открытое кафе через пару домов на противоположной стороне улицы.

– Хорошо, – я вымучила улыбку.

 Бортников подал мне локоть, мы прошли несколько шагов до тенистого сквера, как услышала редкие крики откуда-то со стороны Невского.

– Что это? – останавливаясь, прислушалась я к голосам.

– Демонстрация, – равнодушно ответил адвокат, – очередная и, судя по всему, какая-то хилая. Новую мобилизацию государю не простили, на сторону революции открыто переходят военные чины. Вот и выползают на улицу пытающиеся урвать немного пирога разномастные кружки.

Я кивнула и бросила на улицу рассеянный взгляд. Мимо проехала крытая коляска, оттуда вышел богато одетый мужчина и, помогая даме выйти, весело рассмеялся.

– Право слово, смешные люди.

– Смешные? – удивилась я.

– Именно так, Машенька. Смешные. Ведь демонстрации, террор, политические движения – всё это лишь верхушка айсберга. Сама же революция – скрыта от глаз обывателей, и в сущности это всего-то грабеж одних аристократов, элит, если хотите – вторыми. Весь парадокс ситуации, заключается  в том, что при этом делается эта революция руками тех самых обывателей, – пояснил Бортников.

Суждения его, как ни странно, привели меня в чувство. Я смогла, наконец, взять себя в руки и, наклонив голову к плечу, уточнила: 

– Вы ведь монархист, Иван Петрович?

– Скажем так, я – адвокат. А потому мои политические взгляды – всего лишь закон. А кто будет у власти, Михайловы, Петровы, демократы, либералы, коммунисты – не суть. 

Адвокат, лишь слуга закона. И сейчас задача его – спасти невиновного.

– Кстати, смена режима более чем реальна, Мария Михайловна, – продолжил рассуждать Бортников. – Уже слышали, несколько часов назад государь подписал отречение и даже уже покинул Петербург. Нет? 

– Нет… – прошептала я.

– Да-да, это информация из первых уст. Профессия моя, Машенька, предполагает одинаковые связи и среди монархистов и в революционных кругах, – чуть улыбнулся он.

О господи… как же так… руки задрожали, я снова нашла на пальце бриллиант.

Я слышала – самый популярный призыв демонстрантов – не просто спалить Зимний, но и уничтожить всех, кто имеет отношение к царской семье. Государь в распоряжении своем имеет связи в Европе, огромные деньги, армию, полицию, пусть даже те и частично расшатанные… не так-то просто его уничтожить. Но он уехал! Бежал...

– А …  Милевский … – я тряхнула головой.

– А Милевский в тюрьме, – развел руками Бортников.

А Милевский в тюрьме… Заперт, доступен… и, черт возьми, всякий пропойца знает, что он в Петропавловке!

– Простите, мне … нужно отъехать… – я заозиралась по сторонам.

Нервно перевернув кольцо камнем вверх, я сощурилась – так он сверкнул на ярком солнце.

Столько людей, и ни одного извозчика, как на грех! Сердце стучало, адвокат что-то возражал, я не слышала. Очнулась, когда Иван поймал мои пальцы и, встретившись со мной взглядом, отпустил.

– На вашем пальце «Роза» Михайловых, – заметил Иван. – Вы приняли предложение Милевского?

Роза? Я посмотрела на кольцо. Да, пожалуй, роза…камень отдавал розовым и был гранен особым образом, так, что когда свет падал на него, сходство с цветком было особенно заметным.

– Приняла.

Поправив галстук, Бортников достал тонкие перчатки из кармана пиджака.

– Скажите, Мария Михайловна, вы верите в ангела и его очистительный огонь? – глядя куда-то себе под ноги, спросил он меня.

– Нет, я не верю, – чувствуя, как срывается на бег сердце, хрипло ответила я.

– А ведь батюшка ваш, земля ему пухом, когда-то обмолвился, что вы – и есть тот самый ангел, которого ждут.

– Он ошибся.

Кровь набатом стучала в ушах.

– Да, он ошибся, – улыбнулся Бортников, надевая перчатки. – Ангел – выдумка, но чтобы революция свершилась, ангел не нужен. Нужна лишь вера в него. Потому что без веры, Мария Михайловна, нет смысла жить. Ведь правда вокруг не просто жестока, она – отвратительна.

–  О чем вы? –  похолодела я.

Иван Петрович горько улыбнулся и, тяжело вздохнув, поймал мою руку. Словно собираясь озвучить смертельный приговор, он накрыл мои пальцы затянутыми в плотную ткань перчаток ладонями: 

–  Видите ли, князь … выросший в атмосфере абсолютной вседозволенности, баловень судьбы, красавец. Обесчестив вашу сестру, а затем разорвав помолвку, он стал причиной её смерти. Но и это сошло ему с рук, еще бы, племянник государя. Забавно, но вы – были единственным, чего не мог получить Милевский. Но теперь он всё же получил и вас. После этой истории с мертвыми проститутками, – растягивая слова, добавил он. – Ведь так?

Я забрала ладонь и, руками обхватив себя за шею, прикрыла веки.

– Так...

– Я ... знаю о вашей связи, Мария Михайловна. Я стал невольным свидетелем вашего признания отцу Павлу, я слышал муку и отчаяние в вашем голосе. И поверьте, я нисколько вас не обвиняю. Нельзя винить того, кого боготворишь, – горько улыбнулся он.

С громким звоном разбился бокал. Загоготал над неловкостью друга молодой студент.

– Я понимаю, невозможно противиться тому, в чьих руках не просто власть, деньги, влияние – невозможно противиться тому, кого величайшим дозволением назначили опекуном. Но ведь этого ему было мало? Он хотел вас всю, от и до. Ведь это так неудобно, так нелепо – члену царской семьи, внуку покойного императора, будто вору, приходить к женщине под покровом ночи?

Дернув краешком рта, я спрятала дрожащие ладони за спиной.

– Не думаю, что, в своем желании добиться моей руки, Милевский мог дойти до того, чтобы сношать проституток, а потом убивать. Это ведь … глупость…

– Или одержимость. Но, Маша, зачем ему мараться самому? Кто сказал, что убийца … вступал с девицами в контакт? Да и не пристало князю таскаться ночью по проституткам, – брезгливо скривился он. – Зачем, когда у него есть преданный пёс, к тому же полицейский, который девок этих лично знает.

Я сглотнула горькую слюну.

– Знаете ли вы, что Петр Чернышов когда-то давно, еще будучи воспитанником ГОПа, обокрал зазевавшегося молодого князя? Его поймали сразу же. Понимаете, что ему грозило? Я адвокат, ангел мой, мне ли не знать, за тот кошелек ему дали бы тридцать лет каторги, только потому, что то был кошелек князя, – сухо добавил он.

– Нет, я этого не знала… – прошептала я.

– Пёс, верный, злой. Как вы думаете, что нужно было сделать с человеком, с вашим бедным духовником, чтоб вместо внятных ответов он лишь трясся и твердил «Это мой грех»? А это убийство на страстной неделе – красивый ход, идеально указывающий, что убийцу нужно искать в церкви. Не сомневаюсь, что Чернышов не дал вам лично встретиться с батюшкой.

– Да, вы правы.

Голова кружилась, и от слов адвоката я ощущала металлический привкус во рту.

– Государь покинул Петербург, но оставил в тюрьме племянника не потому, что не смог его забрать. А потому, что уверен в его вине, только сам отдать приказ расстрелять император не решился – родная кровь. Ничего это сделают за него. А чтобы потешить народ, казнь наверняка будет публичной.

Уничтоженное огнем поместье, угоревшая девушка. Грех мой лежит на сердце, и нельзя его искупить, пепел кружит вокруг, я стою на черных углях, я дышу гарью.

– Одержимый, лжец, туда ему и дорога. А эта история с якобы похищенными бриллиантами? Насмешка над вами, насмешка над убитым Петренко.

– Петренко? – уплывающим разумом цепляясь за знакомое имя, переспросила я.

– Покойный Петренко играл, и в долгах увяз как в шелках, друзья и знакомые с ним за стол уже не садились. А перед смертью он все же нашел себе товарищей по игре в политическом кружке. Продул.

– Знакомо… – я моргнула, по щекам покатилась вода.

– Не было у княжны камней, она давно уже хранила их в банке. Петренко вернулся ни с чем, а знал много. Его и задушили.

Лицо адвоката, летний город – всё будто таяло в тумане. Нет, то был едкий дым понимания. Затянутыми в перчатки ладонями Бортников осторожно отер мои слезы. Подняв на него глаза, я встретилась с ним взглядом. Адвокат застыл, а затем подался ко мне. 

– Откуда вам это известно? – выдохнула я.

– Признательные показания одной из участниц кружка, – шепотом ответил он, губами касаясь моих губ, – Денских Анастасии, – ошарашил он меня и впился в мой рот поцелуем.

Un, deux, trois. Это ветер, он треплет кроны деревьев, заглушая шум крови в ушах.

«Не закрывайте глаз».

Я распахнула веки, чтобы видеть прозрачные льдистые глаза адвоката. Да, Алиса, видишь, это снова нора. Да только ты – не Алиса.

– Иван Петрович? – позвала я, когда поцелуй закончился.

– Да, мой ангел?

Прикрыв веки, я стянула с пальца кольцо.

– Заберите это… – едва сдерживая ярость, сказала я.

Улыбнувшись краешком рта, Бортников принял Розу.

– Отвезите меня к крепости, –  попросила я. – Прежде чем свершится правосудие, я хочу последний раз взглянуть в глаза князя.

– Да, я … понимаю … – он сжал кольцо в кулак и убрал в карман пиджака. Светлые глаза его сверкнули ярче бриллианта. Адвокат погладил меня по щеке и сказал: – Хорошо, Мария Михайловна. Едем.