Глава 24

Мужчина усадил меня в экипаж. Лошадь двинулась и, внутренне считая до десяти на всех известных языках, я лихорадочно цеплялась за подол летнего платья. Стучали копыта, пыль стояла в воздухе, мы выехали на Невский проспект.

Бортников бросил на меня быстрый взгляд и в жесте поддержки накрыл мою руку своей, затянутой в печатку ладонью.

– Не грустите, Машенька, – улыбнулся мне он. – Вы и сами – бриллиант. Но обещаю, я найду достойную замену Розе.

– Благодарю, Иван Петрович, – откашлявшись, ответила я.

– Зовите меня по имени, – мягко велел он.

– Хорошо. Иван.

Снова он потянулся к моим губам, легко и осторожно целуя. Un, deux, trois…

– Ожидание, Алиса, – ласково касаясь оголенной кожи бедра, Дмитрий подтягивает мою юбку к талии. – Ожидание… понимаете? – пальцы его медленно застегивают пуговицы.

Я сажусь на кушетку и, глядя в прозрачные глаза, признаюсь:

– Да. Я понимаю.

Я понимаю вас, ваше высочество. Как никогда.

Поцелуй закончился, Иван погладил меня по щеке. Взглядом цепляясь за знакомый пейзаж, я вдруг осознала, что мы уже у Зимнего. Рядом шла та самая горсть демонстрантов. Мы нагнали их.

– Надо же, женская партия, – хмыкнул Бортников, а я вгляделась в воинственные лица, выглядывая среди революционерок Настю. Денских не было.

«Признательные показания», значит ли это, что и она в Тюрьме? 

Широкая Нева, и сияющий на шпиле ангел. Коляска остановилась у полосатой будки охраны, та была пуста. Мы проехали узкий мост через Кронверкский.

Тыльной стороной ладони я отерла со лба испарину. Коляска шла вдоль высокой крепостной стены в сторону арки, и чем ближе мы подъезжали, тем отчетливее и громче становились слаженные крики толпы.

Пальцы закололо, я медленно выдохнула. Ожидание. Ожидание. Un, deux, trois…

– Странно… – услышала я беспокойство в голосе Бортникова. – Ну-ка, стой, любезный! – приказал он.

Лошадь остановилась, не доехав до въезда на площадь самую малость. К коляске нашей шел одетый в форму мужчина и, быстро делая затяжку папиросой, приветственно кивнул адвокату.

– Иван Петрович, вы бы разворачивались, – покачал он головой.

– Что такое?

«Казнить! Долой!» – раздавались визгливые бабьи призывы. Охранник скривился, Бортников дернул щекой.

«Разошлись!» – громкий крик, выстрел в воздух.

– Приказ пришел – стрелять Милевского. Тут военные стояли, немного, пятнадцать человек,  они, конечно, грудью встали. А мы чего, наше дело маленькое, стали начальства ждать.

– И что же начальство? – сквозь зубы уточнил Иван.

– Начальство заперлось, и тоже ждут, – махнул мужчина рукой. – До Благой Зинаиды вон дождались.

– И где теперь князь?

– Так … в бастионе. Трое там у входа встали, пророка от тюрьмы отгонять.

– Ясно, – кивнул Бортников и, повернувшись ко мне, мягко сказал: – Не стоит нам идти дальше, Машенька. Слышите? Затопчут. А что до князя – так чуть подождать. Три человека против пророка – ничто. А если станут стрелять в Зинаиду, так их всех голыми руками разорвут.

– И тогда бойня будет, – посмотрел на меня охранник.

Я медленно выдохнула. Господи, помоги, дай мне сил, и я выполню волю твою, я больше не стану противиться…

Подул ветер, потянулся к моим волосам, швыряя короткие пряди в лицо. Фыркнула лошадь, хлестнула по спине хвостом. Бортников вновь взял меня за руку, в ушах поднялся звон.

–  … переброситься парой слов по работе… подождете? – разобрала я и кивнула.

Он спрыгнул на мостовую и, крикнув вознице, чтоб ждал за мостом, нервно стуча каблуками о гранит, направился к охраннику. Подожду. Да, я жду.

– Ожидание прекрасно, Алиса. Я буду ждать тебя там, в бездонной норе. Скажи, ты придешь?

– Да, ваше высочество. Я приду.

Я уже здесь.

Извозчик дернул за повод, коляска проехала вперед. Гомон и крики многократно усилились эхом. Там, за аркой, на площади я видела людей. Резко открыв дверцу коляски, я спрыгнула на землю. Пошатнулась и едва удержала равновесие, краешком сознания отмечая, что жар идет от гранитной мостовой. Сцепив челюсти, я рванула вперед.  

– Маша, куда вы! Нельзя!

Под сводами арки пахло мочой. Согнувшись в рвотном позыве, я закрыла рукою рот. Вперед, не Алиса. Вперед!

Людские спины стали ближе, и ближе стали голоса. Воздух нагрелся, дрожал. Мужики осеняли себя крестом, охали бабы. Босые дети вставали на носочки, наклонялись, пытаясь углядеть нового мессию.

Господи, зачем же здесь дети!

– Маша!

– Благая! С нами Зинаида! С нами господь наш!

Я бросилась в толпу, со всех сторон тянулись ко мне людские руки, цеплялись за белое кружево грязные пальцы, но я упрямо рвалась вперед, к пророчице. Выстрел. Кто-то завизжал. Кто-то упал на землю, загомонили бабы. Но крики  тонули в восторженных:

 «Смерть! Смерть убийце!» – ор набатом стучал в ушах, и в одно безликое лицо сливалась перед моим взглядом толпа.

Бойня, будет бойня!

Господи, что же вы делаете? Женщины, дети! Неужто вы готовы помереть за крики сумасшедшей бабы!

– Маша!

Что мне делать?! Ангел должен кричать…

– Остановитесь! – что было сил, заорала я. – Люди! Опомнитесь!

В мой локоть впилась рука. Я моргнула, вглядываясь в искаженное злобой лицо. Мужское ли, женское?

– Убийцы! Защищаешь их, барынька? А сама-то ты не такая же? А сама-то ты, кто?!

Я оглохла, и от гнилого дыхания к горлу снова подступила тошнота. Меня потащили вперед.

– Очиститесь! – услышала я полный ярости крик и увидела её – Благую Зинаиду.      

– Ну, говори! – хохотнув, приказали мне и швырнули под ноги пророку.

Я пошатнулась, в глазах потемнело, и я упала, рассадив ладони об острые камни. Стало тихо, или то играло со мной шутки восприятие. Грязные растоптанные женские туфли оказались у моего лица.

– Как смеешь ты вставать на пути пророка! – заорала Зинаида.

Будто грязного пса, она пнула меня в плечо, люди рядом радостно заулюлюкали.

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍– Ты, всю жизнь жирующая за счет несчастного народа?!

Я привстала на локтях и, сощурившись, окинула толпу рассеянным взглядом. Злая, яростная, веселая – она ждала. Ждала, что прикажет ей Зинаида. И у ног её, в пыли, под алчущими до крови взглядами ждал приговора давно разбившийся о землю ангел.  

– С нами господь! С нами ангел! – воскликнула она.

Я мотнула головой, подымая глаза на пророка. Она возвела очи к ангелу на шпиле собора, осенив себя крестом, бросила на меня полный ярости взгляд – и замерла, затряслась, выпучив блеклые глаза, руками схватилась за горло.

– Ангел… – захрипела она, изо рта её пошла пена.

– Да, – рассмеялась я безумным смехом. – Я с вами! Дай же мне руку, Благая! – приказала я, вставая.

Она заскулила, отшатнулась от меня, закрывая лицо локтем.

– Ты ведь пророк, так неужто боишься? –  зло спросила я и, хватая её за рукав, загорелась.

Вся. До кончиков пальцев.

– Ангел! – заорали вокруг.

В летнем небе сверкал золотом ангел. Трещало пламя, синие всполохи бежали по моим рукам. Тлело в огне моё платье, но боли не было. Я больше не противилась воле господней, я приняла судьбу, я больше не желала себе епитимию!

– Бегите! Идите домой! – приказала я.

Но люди крестились, падали на колени, и, баюкая обожженную руку, протяжно выла на одной ноте Зинаида. Только князя нигде не было…

– Бегите! – разрыдалась я.

В огне моем горят люди, не монархи…

– Князь! – срывая голос, закричала я что было сил. – Ты обещал! Ты дал мне слово!

Пламя летело к небу, я сцепила челюсти.

– Маша!

Сжав руки в кулаки, я повернулась на голос. Князь схватил меня в охапку, и опало пламя.

– Какого черта?! Я же сказал тебе сидеть дома, Маша! – рявкнул он на меня.

– Ты обещал! – я извернулась и ударила его кулаком в грудь. – Ты дал мне слово, что всё будет в порядке, а тебя чуть было не расстреляли!

«Царь, истинный царь! – кричали вокруг. – Ура! Славься»

–  Что за дурь, Маша? У меня военные, Чернышов, вон, летит! Только убийцу нашли, но зря я расслабился! – он до боли сжал мои плечи.

– Дурь? Это – дурь?! – зло воскликнула я. – И убийца не батюшка Павел!

Милевский замер.

«Не смей!» – хрипло заорал кто-то. Среди радостных воплей вдруг раздался звук выстрела.

Я вздрогнула. Алексей дернулся и, закрывая меня собой, уклонился куда-то в сторону. На грудь мне брызнуло что-то горячее. По-прежнему удерживая меня в руках, Алексей, зашипев, стал заваливаться на бок. Пытаясь удержать его, я и сама начала падать. Ледяными пальцами я вцепилась в его рубашку, чувствуя горячую липкую … кровь. Это – кровь!   

– Господи… господи, нет! – меня затрясло.

Крики, выстрелы, хрипы, ругань. Всё равно. Мне всё равно, что происходит вокруг!

– Плечо! – сквозь боль выдохнул Алексей. – Всё в порядке!

– А ты говорил дурь … – я смахнула слёзы.

Князь рассмеялся, снова зашипел от боли.

– Ошибся, бывает, – повинился он.

Кто-то громко окрикнул князя. Со свистом выдохнув, я растерянно огляделась. К нам бежал Чернышов, а позади  него виднелся отряд полицейских.

– Так кто убийца, Маша? – потребовал ответа Милевский.

Я подняла на него глаза и сказала:

– У меня нет никаких доказательств, догадки да интуиция, но …

Друг отца, хитрый лис, как называл Милевский Бортникова. Он мастерски выворачивал факты. Но не знал, что у батюшки действительно был грех, не знал, что не от князя была беременна Оля. И не знал, что я была с Алексеем задолго до январской исповеди. Князь получил меня не после истории с убийствами, Алексей получил меня много раньше.

– Бортников. Он может быть нашим убийцей, – посмотрела я Алексею в глаза. – Он где-то здесь, – опомнилась я. – Это он привез меня сюда, после того как пришел в квартиру Клер поговорить об обвинениях Павлу.

– И адрес где-то разузнал, – протянул рядом Петя. – А ведь алиби у него – не подкопаешься. Но проверим.

– А где он сам? Ты его видел? – спросил Милевский.

Петя, нахмурившись, снял пиджак и накинул мне на плечи. Оглядев причитающих горожан, он ответил:

–  Задушили его. Скопом накинулись. Мужики, похоже, и сами не поняли, что сделали. Говорят, как увидели, что тот в царя стреляет, так в голове помутилось.

Я вздрогнула, не понимая, чего от известия этого во мне теперь больше. Облегчения, сожаления, злорадства, жалости? Прости меня, господи, в гордыне и страхе моём, я столько раз обвиняла невиновного... и сейчас, возможно, сделала это снова. Пусть пухом станет ему земля, пусть суд свой вершат истинные ангелы.

Алексей прикрыл веки и, ласково погладив меня по щеке, решил:

– Ну и слава богу.

В крепость входили военные, гомон людей сменился топотом копыт.

Слава богу... да, наверное. Ведь правда в руках умелого адвоката режет больнее чем ложь. Многое, очень многое знал обо мне и о нас с Милевским Иван.

Рукой накрыв ладонь Алексея, я сощурилась и наклонила голову к плечу.

– Скажи, Алёша, а где теперь гарнитур княжны Давыдовой?

– В сейфе, – с готовностью ответил Милевский и, опомнившись, поморщился. – Это её подарок тебе на нашу свадьбу, – признался он.  

Я улыбнулась и, поправив Петин пиджак на моих плечах, решила:

– Ну и слава богу.