Глава 6

Я вошла в пустую квартиру и посмотрела в мутное зеркало. Я вижу, почему же как будто слепа?

Помню, в далеком детстве, будучи в Кисловодске, долго всматривалась в горный пейзаж. Там, среди зеленых хребтов, прятался силуэт хищной птицы, невидимый мне.

«Это орел, неужели не видишь?» – смеялась сестра. «Вижу», – лгала, страсть, как мне было обидно тогда.

У Кавказа не было выбора – через несколько лет Алексей захотел, чтобы я увидела, безликие горы сложились в картину, открыв свой волшебный секрет: могучий орел встал на крыло и для моих глаз.

Так и сейчас… Бортников… друг семьи, друг отца, потом и мой друг. Единственная опора в этом мире. Друг, или больше чем друг? Замечала ли я, как радостно стучит сердце при звуке его голоса? Как нежны его руки? Как дорога каждая встреча…  

Я стянула платок, сняла я и меховую шапку.

Там, в тихом пустом дворе, я так некстати вспомнила об Алексее. Или, наоборот, то было весьма уместно. Нужна ли одному из самых успешных юристов столицы дочь опального Шувалова? Вряд ли.

Взгляд зацепился за маленький шрам на ладони. Откуда ты взялся? Почему обычно послушная память отказывает мне?

Громкий стук в двери неожиданно взволновал меня. Иван Петрович? Вернулся? Я сбросила крючок с петли и открыла.

– Иван Петрович, забыли что-то?

Нет, не забыл. У моих дверей стоял хмурый, как Петербургское небо зимой, Петр Чернышов.

– Маша! – гаркнул он на меня. – Почему открыла, не спросив?!

Петя впервые повысил на меня голос, и это обижало. Вопреки всякой логике обижало, умом я понимала – это не напрасные тревоги. Иначе он бы просто не пришел.

– Извини, погорячился, – он почему-то отступил на шаг.

– Ничего, – я заставила себя улыбнуться.

Так ведь и есть, ничего. Это на графскую дочь не позволено кричать. На меня – можно.

– Я просто испугался за тебя… не видел, как ты ушла. Бортников был у тебя? Не самое лучшее время принимать гостей, Маша.

Петр нервничал, и это тревожило.  

– Мы встретились на гуляниях. Случайно. Он меня проводил.

– Бортников и гуляния? – хмыкнул Чернышов. – Сейчас. Еще и случайно. Законнику палец в рот не клади.

Я похолодела. Сейчас? Палец в рот не клади?

– Что ты имеешь ввиду под этим «сейчас»? Не отъезд ли князя Милевского из Петербурга?

Чернышов не отвел взгляда. 

– Бортников под подозрением? – я поджала губы. 

Господи, как же здесь душно. Затхлый воздух въедается в легкие и песком скрипит на зубах.     

– Под подозрением все, – серьезно ответил Петя. – Но когда произошло первое убийство, Бортников был в Москве.

– То есть, алиби имеется. Так почему же я не могу принять его в собственном доме? Ах, конечно, о чем это я? Раз комнаты оплачивает князь, ему и решать, когда и кого пускать!

Петя поморщился.

– Мария Михайловна, прошу тебя, перестань! Ты можешь привечать у себя, кого вздумаешь!

– Так что ж ты крутишься ужом?! – разозлилась я. 

Чернышов нервно смял зажатую в руке кепку, а меня будто ударили под дых. Алексей всегда безошибочно находил мои слабости. Сейчас моей слабостью была дружеская  привязанность к Чернышову. Теперь понятно, почему Милевский эту дружбу допустил. Всего-то еще одна веревочка, за которую можно дернуть куклу в нужный момент!

– Потому что за моих гостей тебе держать перед князем ответ. Так?

Петр устало вздохнул.

– Так.

– Не тревожься, – выдавила я. – У князя не будет повода для недовольства. Даю тебе слово.

Чернышов шаркнул ногой, пронзительно взвизгнули калоши. Хлопнула входная дверь, внизу раздался веселый смех – соседи возвращались домой.

– Всё наладится, Машенька, – тихо сказал мне Петя.

– Непременно, – я кивнула и, попрощавшись, захлопнула дверь.

Всё наладится. Вероятно, в тот самый час, когда в Петербург вернется князь!

Бортников умен, богат, влиятелен и поддерживает меня несмотря ни на что! До сих пор! А еще он холостой и привлекательный мужчина. Господи, куда всё это время смотрели мои глаза?!

Значит, вы против гостей, ваше сиятельство? Иван Петрович вам не нравится? Прекрасно. Мадам Дюбуа вам не понравиться не может! Хотя бы потому, что она женщина, а значит, безопасна. Я зло рассмеялась – безопасна со всех сторон! Убийства произошли на Гороховой, мы с Клер и близко туда не пойдем.

Видите? Никаких гостей! Прогулка. У тебя не будет ни единого повода для недовольства, мой князь.

Кусок не лез в горло. Меня немного трясло. Путь до остановки, ступени трамвая, то, как я расплачивалась с кондуктором, как садилась на обитое красной тканью кресло – всё было как будто в дурном сне. Очнулась я у Зимнего.  

Смеркалось, на Невском уже зажглись фонари, и праздничные гуляния, не в полной мере, но все же переместились сюда веселой и пьяной толпой. Я перешла Дворцовый мост и направилась в сторону Университета. От одетой в гранит реки веяло стужей, и я остыла. Ничего удивительного на такой-то погоде. Глупое это было решение – гулять. Да только возвращаться на полпути еще глупее. Я подняла воротник и ускорила шаг.

Как бы то ни было, смешная француженка нравилась мне. Она была ветерком из свободной, красочной и раскрепощенной Европы в холодном мрачном Петербурге. Так чего жалеть? Коли суждено мне будет сгинуть от руки убийцы, хоть надышусь!  

Идти до проходной не пришлось, Клер стояла на набережной. Крутилась из стороны в сторону и выглядывала кого-то. Не меня ли?  Я заулыбалась, хоть и думала пройтись по небольшому университетскому парку. Незачем мечтать о несбыточном – об обучении в этих стенах.

«Я никогда не упрекну вас», – всплыли в памяти слова Бортникова.  Слова и несостоявшийся следом поцелуй.    

– Мари! – увидела меня парижанка и, шагнув мне навстречу, протянула руку. – Вы грустите, почему?

Радость, разочарование, печаль – эмоции моментально отражались на красивом нервном лице женщины. «Иностранка», – напомнила я себе. Для неё было нормой открытое проявление чувств. Для меня – нет.

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍– Добрый вечер, мадам Дюбуа. Нет, всё в порядке, уверяю вас! – я пожала протянутую ладонь.

Как всё-таки странно – здороваться за руку. Я вспомнила, как после долгой разлуки целовала при встрече Настю, и как нежно обнимала она меня. От былой дружбы остались одни лишь воспоминания. Денских теперь и руки мне не подала.    

– Вы снова холодны, – вздохнула Клер, подавая мне локоть. – Почему? Я сделала что-то не так?

– Простите, милая Клер, что заставила вас так думать! – заверила я её по-французски, подхватывая женщину под руку. – Я чувствую себя дремучей деревенщиной рядом с вами.

– О нет! Почему?! 

– Наше общество ещё слишком патриархально, вы же как будто с молоком матери впитали идеи равенства с мужчинами, – с улыбкой пояснила я.

Клер округлила глаза, но почти сразу рассмеялась:

– О да! За этим я и приехала! Кто-то должен показать пример русским женщинам! – ответила она мне по-русски со своим прелестным акцентом.

– С меня и начнем! – подхватила я.

– Да! Но куда мы пойдем? – с радостным предвкушением спросила мадам Дюбуа.

– Гулять. Я покажу вам ангела.

– L’ange? – удивительно серьезно повторила моя собеседница. – Да, я хочу видеть! – Клер закивала головой.

Неправильно построенная фраза резала слух и смешила.

– Вы смеетесь, Мари! Я счастлива!

А ведь и правда, смеюсь!

– Вы очаровательны! – искренне сказала я.

Мы  ступали нога в ногу, Клер болтала всю дорогу. Об Университете, о Париже, о детстве, о музыке и литературе и … равенстве. Иногда она забывалась и, рассказывая что-то особенно важное для неё самой, переходила на родной язык. Мягкая журчащая речь так удивительно сочеталась с её порывистыми движениями, я слушала её и еще больше влюблялась в неё, в образ свободной, независимой ни от кого женщины.

Клер воплощала собой новую эпоху равноправия, и какой зашоренной и нелепой я казалась себе рядом с ней. Суровый северный город,  холодный ветер с Невы, грязь под её изящными ботиночками, хмурые лица прохожих, а ведь сегодня праздник  – её будто ножницами вырезали из яркой картины и вклеили в наш серый пейзаж.

Мы подошли к подножию Ростральных колонн. Морской бог смотрел на нас и сквозь нас, угрожающе сжимая в известковых руках огромный трезубец. Клер зачарованно застыла.

– Темнеет, мы рискуем не увидеть цели нашей прогулки, – я потянула её за собой.

Она перевела на меня восхищенный взгляд и с улыбкой ответила:

– Зачем нам торопиться, Мари? Я уже у цели! Вы и есть – mon ange! Петербург одарил меня по приезду. 

Нелепое сравнение с ангелом, второе за этот день. Острое чувство сожаления пронзило меня изнутри. Несостоявшийся поцелуй, упущенный шанс…

– Где вы учили русский, Клер? – перевела я разговор.

– О, я имею русские корни, – ответила она, но продолжать тему не стала, лишь ускорила шаг.

Вопрос был ей неприятен?

Мы снова двинулись в путь. На низком темно-синем небе плыли большие фиолетовые облака. Словно какой-то художник наверху, играясь, вылил в воду баночку чернил. Широкая, почти черная сейчас река, маленький скрипучий деревянный мост. У входа в крепость и собор в будке притоптывал в валенках городовой. Тонкий острый желтый шпиль, словно стрела, рассекал  небо.

– Мы на месте, – я показала рукой на Петропавловский собор. – Вот и он, ангел...

– Он прекрасен, – выдохнула француженка. – Но ... что-то должно быть в его руке? Она пуста, в ней ничего нет.

– Есть, – улыбнулась я. – Ангел держит невидимый нам меч.

 Клер высоко задрала голову, а я смотрела на неё и вспоминала тот день, когда узнала эту легенду.

Весна в тот год пришла неожиданно резко. В начале апреля с земли сошел снег, первые цветы сияли ярко-желтыми пятнами. На деревьях распустились молодые листья, а с юга уже вернулись грачи. Я сидела на широком подоконнике особняка, листала газету и ждала, когда Алексей вернется и прикажет слуге сопроводить меня в храм. 

– Доброе утро! – в гостиную вошел хозяин, большая комната показалась мне невыносимо узкой.

– Доброе, – я покинула свой уголок и присела на диван. Наученная прошлым опытом, я старалась не занимать в присутствии Алексея подобных подоконнику мест. Мест, из которых лишь один выход.

Милевский сел в кресло напротив и, бросив взгляд на большой заголовок, устало повторил:

– Самсонова обвинили в измене.

И это было более чем странно. Степан был дружен с Милевским и часто бывал в особняке князя, более того, состоял с ним в Русской монархической партии. Что же случилось?

– Мне жаль.

 Алексей  поднялся с кресла, подошел ко мне и, усевшись на пол подле меня, обнял мои колени, опустив голову.

– Я поеду в крепость, ты со мной? Ты могла бы подождать меня в соборе.

– Петра и Павла? Нет, сегодня меня ждет батюшка.

– А как же ангел? Не хочешь помочь ему хоть немного в его тяжелой миссии?  

Он поднял голову, щекой потерся о мою ладонь, и я отдернула руку – сама того не замечая, всё это время я гладила его по волосам.

Пальцы загорелись пока еще невидимым огнем, я обхватила себя за шею и, едва сдерживая крик боли, спросила:  

– Какой миссии?

– Ты не знаешь? – улыбнулся князь. – Он держит в руках невидимый меч, тем самым защищая Петербург от напастей.

– И как же я смогу ему помочь? – тихо спросила я.

– Уверен, ему будет легче лишь от одного твоего присутствия, – заметил Милевский.

Я положила дрожащие руки на колени. Алексей вздрогнул, резко отпустил меня и в мгновение ока поднялся на ноги.

– У тебя ожог, – процедил он сквозь зубы.

Я закрыла глаза, чтобы не видеть его лица.  

– Хочешь знать, за что арестовали Самсонова? Впрочем, даже если не хочешь. Тебе стоит это знать. Благословенное синее пламя, поговаривают, вновь проявило себя. Степан бурно выразил радость этому факту.

Всё так. Мой дар – угроза. Огонь видит суть, он благословляет на трон, он появляется только тогда, когда приходит пора одной царской династии сменить другую.

Неотвратимо и страшно наступило время перемен.

Хватит трусости, Мари. Я открыла веки, выпрямила спину и, вглядываясь в темные глаза, ответила:

– Вот ведь … фантазия.  

– Кто крадет вас сейчас, Мари? – с детской обидой просила Клер. – О чем вы думаете?

Она совсем замерзла, кончик носа её покраснел. Дрожала, сутулилась и куталась в модное пальто тонкой дорогой шерсти, словно нахохлившийся воробей. Француженка была так забавна сейчас. Несуразное очарование.

– О том, что я непозволительно беспечна. Вы замерзли, мадам Дюбуа – это не делает мне чести, – улыбнулась я. – Идемте же скорей! – взяла её под руку и увела с острова. 

Клер устала. Спотыкалась и практически висела на мне. Извинялась и снова путалась в юбках, будто бы давно не носила платьев. Мужские брюки – бесстыдная мода Европы, наверняка были привычнее для неё.

– Я найму вам извозчика, – в очередной раз удержав её от падения, решила я, – иначе вы рискуете заболеть или разбиться.

Круглая луна светила с темного неба, играла в прятки, прячась за облаком, словно стыдливая невеста. Зажгли фонари, теперь младшие братья ночной красавицы отражались в темных глазах француженки.

– А вы… как же вы, Мари? Когда мы снова увидимся? Вы ведь хотели учиться? Мне нужна ассистентка, – она, волнуясь, снова перешла на французский.

И снова мне предложили помощь ... второй раз за день.

– Я подумаю, Клер, – накрыла её руку и посмотрела по сторонам в поисках повозки.

Праздник. Ни одного свободного извозчика. Похоже, придется идти на трамвай. Потянуло табачным дымом, я бросила мимолетный взгляд на курильщика. Брюки, папироса, короткие волосы … что-то смутило меня, заставляя вглядеться в темный силуэт. Рост? Нет, изящество, с которым он … она… выдыхала едкий дым. Свет фонаря искажал её лицо, и всё же я узнала … Настю.

– Слышу, вам, Мария Михайловна, уже предложили место в Университете, – хрипло заметила Денских. – Мило.

– Мадемуазель Денских! Вы тоже гуляете?! – защебетала Клер. – Помогите же мне уговорить Мари!

– Да, Мария, это было бы замечательно, – кивнула Настя, поднесла папиросу ко рту и сделала глубокий вдох.

Я закашлялась и, извинившись, прикрыла ладонью нос.

Настя швырнула окурок в снег, погасив тлеющий огонек носком сапога.

– Давно ты куришь? – тихо спросила я.

– Давно, – посмотрела на меня Денских. – С тех самых пор, как перестала ждать.

– Ждать? Чего ждать? – непонимающе взглянула на неё Клер, а потом, вероятно, догадавшись, выдохнула: – Ох, простите. Я, наверное, была бестактна.   

– Всё в порядке, – отмахнулась Анастасия. – Никакой драмы. Несчастная любовь случается в жизни почти каждой женщины, так ведь, Мария Михайловна?

– Так, – согласилась я.

Я не знала, что она любила, и не знала, что любовь её была несчастной. Не поддержала, не разделила печаль.    

Господи, как же это горько – терять друзей. Наши ежедневные письма, фотокарточки и засушенные цветы. Улыбки, шутки, понятные лишь двоим. Тайные помыслы, откровения. Длинные волосы в косу вечерами. Я заплетала Настю, как когда-то Оля заплетала меня. Всё ушло.

Как-то незаметно нашелся экипаж. Анастасия заплатила мужчине.

– Госпожа Дюбуа, я провожу вас, – безапелляционно сказала Денских.

Парижанка попыталась возразить, Настя достала портсигар, и я поняла, что не могу и не хочу смотреть на то, как она курит. Мне почему-то больно видеть это, больно понимать, насколько она чужая. Я быстро пожала ладошку Клер, попрощалась с ними обеими и, пообещав непременно написать, ушла. Убежала, если быть честной. Мадам Дюбуа давно пора в Университет.

Что Денских эта встреча? Она не сдержала улыбки, когда я сказала о письмах. Ворох конвертов, что я отправляла… Я тоже давно перестала ждать.  

– Брак – это сомнительное предприятие, – шепотом делюсь я с Настей своими мыслями. – Говорят, любовь быстро проходит.

Она хохочет в подушку – боится разбудить соседок. Наши кровати совсем рядом. Перед сном, и просыпаясь, я вижу лицо любимой подруги.

– Вот если бы между супругами была еще и дружба? – глубокомысленно рассуждаю я. – Как думаешь?

– Дружба? – спрашивает Настя. – А разве дружба – не есть любовь?

– Не знаю, – смотрю в потолок, – наверное…

– А я знаю, – отвечает она и отворачивается.

Совсем скоро между нами будет лишь пустота.