Глава 7

Жизнь – череда испытаний, ниспосланных нам Всевышним. Смирение перед его волей – тот урок, что мы должны усвоить. Только как тяжело дается этот урок. Вереница потерь, и почти осязаемые путы ненужных чувств. 

Последний взгляд на шпиль собора, и почти невидимого сейчас посланника небес. Такого прекрасного, гордого и бесконечно одинокого. 

Я рядом, легче ли тебе нести свою ношу? 

Мой дар, проклятье или благо? Тот самый невидимый меч в руках ангела, защищающий Его паству? Или же это рог, протяжный зов которого предвещает гибель всему живому? 

Ведь у этой городской легенды две стороны. Отец Павел как-то давно рассказал мне: судный день ближе, чем мы можем представить. Он случится, когда ангел Петропавловского собора дунет в невидимый рог. 

Печальная дорога домой. Сонный трамвай. Темный двор. Черные лабиринты пустых обшарпанных арок. Шум автомобильного мотора где-то на улице. Я так увязла в своих мыслях, что привычно срезала дворами путь. А когда очнулась, почувствовала, что иду не одна. 

Кто-то шел следом, почти не таясь. Тяжелые шаги и пристальный взгляд в спину. Совсем как утром. 

Страх сковал внутренности, но я смогла ускорить шаг, а потом побежала, чувствуя, как бешено стучит сердце. 

Грязь под ногами, сваленные в кучу дрова, обрывок бумаги – неожиданно белое пятно. И моё рваное дыхание. Он близко. Я чувствую чужой азарт и почти ощущаю, как чужие руки хватают пустоту в миллиметре от меня. 

Убийца, тебе не придется рисовать шрам на руке своей жертвы. Ты настиг свою дичь. 

Впереди, наконец, показался свет. Темный нескончаемый тоннель перестал быть таковым. Я сделала последний рывок и неожиданно угодила в чьи-то объятия. Знакомый запах, кольцо сильных рук. Он приехал, как и обещал. Я вцепилась в Бортникова, как утопающий за соломинку. Никакая сила не смогла бы оторвать меня от него. 

– Мария? Что случилось? – спросил Иван. – Почему вы дрожите? 

Я всхлипнула, силясь сказать хоть что-то. Не вышло, стучали зубы, и язык ни в какую не хотел слушаться. Лишь сильнее вцепилась в мех на лацканах зимнего пальто адвоката. 

Un, deux, trois – возьми себя в руки! Там, в темном дворе, никого не было! 

С неба светил месяц. Тонкая струйка желтого света падала на серую штукатурку моего временного дома. Мистические тени ложились на вылепленных чьей-то талантливой рукой херувимов, делая невинных младенцев похожими на монстров преисподней. Впрочем, думаю, так казалось лишь мне одной.

Распаленное страхом воображение и ангелу бы сейчас пририсовало хвост. 

Быстрый пульс стучал в висках. 

– Господи, я с ума сойду от страха за вас! Не дай боже с вами что-то случится, выходите за меня, Машенька, пожалейте мои седины! 

Снова шутит... Я улыбнулась и подняла на мужчину глаза. Седины? Нет, ни единого проблеска. Он безупречен. От черной шляпы до начищенных ботинок. Обеспеченный человек, он может позволить себе отсутствие калош. Образован, богат, умен, вхож в высшее общество. Лишь один недостаток – он до сих пор холост. 

Почему? Не желал связывать себя семьей, не встретил подходящую женщину? 

Нет, он давно уже встретил … тебя. Выходите за меня, Машенька! Разве это похоже на шутку? Почему ты не видишь дальше своего носа? 

«Потому что за моих гостей тебе держать перед князем ответ, так?» «Так». 

Может быть потому, что все твои мысли занимает Алексей? 

– Машенька, сердце моё, не молчите! – воскликнул Бортников. 

Сердце моё … ну же, очнись от вечного сна! 

Я сцепила челюсти и, мотнув головой, потянулась к губам адвоката. Мужчина сжал меня в руках, со всей страстью отвечая на поцелуй, а меня затрясло. Легкие горели огнем, воздуха не хватало, я начала задыхаться. Он почувствовал, отступил. 

Потерять дружбу из-за минутной слабости! Мари, что ты наделала?! Жаркий стыд кровью прилил к щекам, я малодушно отвернулась. 

– Это всего лишь страх, вы искали защиты, я все понимаю, – спокойно сказал Иван, и я выдохнула, с радостью принимая это оправдание. – Что так напугало вас?

– Темнота, – я осторожно посмотрела на адвоката, страшась увидеть укор в прозрачных глазах. 

Ничего… он умело прятал эмоции. Профессия накладывает свой отпечаток. Бортников, пожалуй, был гениальным юристом. 

– Как это не похоже на вас, – улыбнулся мужчина. – Я принес вам мазь, – он протянул мне маленькую жестяную баночку. – Я уезжаю и вернусь к субботе, в Мариинском дают «Жизель», не откажетесь пойти со мною в балет? 

– Не откажусь, – приняла подарок из теплых рук.

Гулкое эхо усилило чьи-то шаги в укрытой темнотой арке. Это в ней мне чудился преследователь. Я вздрогнула, баночка вылетела из моих рук. Наклониться бы, да подобрать, но оторвать взгляда от мужчины в арке было выше моих сил. Он вышел на свет. 

Только мне и видеть не надо, чтобы узнать. 

– Добрый вечер! – поздоровался с нами Милевский. 

– Добрый, – ответил Бортников и с усмешкой добавил: – Быстро вы вернулись, князь.

– Белянин вызвонил, – холодно заметил Алексей. Подошел ближе и протянул мне сложенную пополам бумагу. – Прочти, – бросил он мне и вновь посмотрел на Ивана. – А вот вы – задержались.

Я развернула листок, глазами впиваясь в знакомый оттиск печтати управления. Приказ, заверен подписью Белянина. Буквы плясали перед глазами, так страшилась я узнать среди них «произвести расчет». Поступить в полное распоряжение … в интересах следствия… командировочные…?  Я недоуменно посмотрела на князя.

– Я не тороплюсь, – возразил Милевскому Бортников и нагнулся, поднимая с земли упавшую баночку.

Князь хмыкнул, покачал головой:

– Мари?

Мари… Я упрямо мотнула головой. Командировка. Надо признать, решение весьма изящно. И не откажешь – приказ. Господин Милевский даже мою мнимую самостоятельность превратил в очередной рычаг.

– Всё в порядке, Иван Петрович, благодарю за мазь, – я забрала ледяной подарок и крепко вцепилась в него пальцами. – До встречи.

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍Бортников не позволил себе даже поморщиться.

– Я пришлю вам билеты с посыльным, – сказал мужчина и вежливо мне поклонился. Приподнял шляпу, повернувшись к Алексею, и ушел, крепко удерживая трость параллельно земле.

Я сложила бумагу по сгибу и вернула Милевскому приказ.

– Зачем? – поджала губы.

– В поместье моей тетки произошла кража. Княжна Давыдова – особа, приближенная к государю. Дело взято под высочайший контроль. Но Анастасия Алексеевна не любит полицейских и не пускает их в дом. Ты поедешь туда со мной в качестве моего секретаря и осмотришь место преступления.

– Вы что-то перепутали, Алексей Сергеевич, – спокойно ответила я, – я всего лишь архивариус и ничем не смогу помочь. Наоборот, буду в тягость.

– Не стоит скромничать, – чуть улыбнулся Милевский. – Уверен, ты справишься. Будь готова завтра к восьми.  

– Довольно фарса, ваше сиятельство! – крикнула я и замолчала. К дому подъехал черный Ситроен. Любимая марка князя.

– Довольно, говоришь? – зло процедил он. – Почему вместо того, чтобы быть дома, ты стоишь с Бортниковым на расстоянии вытянутой руки? Белянин не предупредил тебя об опасности? Чернышов ничего не объяснил? Твои ботинки в грязи, у тебя обветрены щеки, где ты была, Мари?!

Он схватил меня за плечи и, до боли сжимая, встряхнул, вынуждая посмотреть ему в глаза.

Я поморщилась и ответила:

– Гуляла.

– Гуляла, – по слогам повторил Милевский и медленно разжал пальцы, отпуская меня. – Разумеется. Другого времени для прогулок ты найти не могла.

– Верно, – я кивнула. – И согласитесь, Алексей Сергеевич, оказалась права. Командировка-то ведь у меня на неопределенный срок. До особых распоряжений Андрея Аркадьевича, или ваших? Простите, не совсем поняла. 

Милевский свел брови и, демонстративно осмотрев меня с ног до головы, подал мне локоть. 

– Холодно. Идём в дом. 

Высокие двери подъезда, широкая лестница. Алексей остановился напротив моей двери и отрывисто приказал: 

– Открывай. 

Я сунула руку в карман, извлекая ключ. Два поворота. Скрипнул замок. Дернула ручку и, отворив дверь, обернувшись, бросила: 

– Забыли свой ключ, князь? 

Я вошла, зажигая тусклый электрический свет. Милевский следом. Он закрыл дверь на металлический крюк, помог мне снять пальто, набросил вещь на трехрогую вешалку, по хозяйски разделся сам и, неожиданно резко приблизившись, встал на колени. Крепко обнял мои ноги, прижимаясь к грубой серой юбке щекой и закрыв глаза. 

– Да, – наконец ответил он. – В Москве уже весна. Ключ остался в шубе. Заставишь вернуть? 

– Нет. 

– Нет? – он поднял на меня глаза, ослабил ворот рубашки, и я хмыкнула, заметив фиолетовое пятнышко на его коже. 

– Разве я имею на это право? У вас синяк на шее, ваше сиятельство. Вы бы прикрылись, а то неловко. И любовнице скажите, чтобы придержала страсть. 

Милевский тяжело вздохнул: 

– Одно твоё слово. 

– Ты обещал мне свободу, – чеканя каждый слог, сказала я. – Ты дал мне слово не вмешиваться в мою жизнь. Ты солгал. 

– Полно тебе, душа моя. Я и не вмешивался! 

– Уходи, Алёша, – выдавила я, отрывая руку от его лица. – Я буду готова к восьми. 

Он поднялся с колен, пошатнулся, забирая весеннее пальто. 

– Алёша … – повторил он. – Ты жестока, мой ангел. 

Я распахнула дверь, провожая его в холодный вечер, вслушиваясь в затихающие на лестнице шаги. Повеяло морозом, я поправила платок на плечах. Заперлась и с горечью заметила:

– Я училась у тебя, мой князь.

***

Тонкое одеяло не грело. Я проснулась от холода и села на кровати, прислушиваясь к бою часов. Шесть. Скоро приедет Алексей.

Город уже начал просыпаться. Хлопали ставни, во дворе кололи дрова, звенели пока еще пустые ведра. Солнце медленно вставало, первые лучи поливали дома желто-красной краской. Я надела платье и подошла к окну. Повернула ручку на деревянной раме, отворяя створки. Сырой воздух ударил в лицо.  

Сейчас, в предрассветных сумерках, когда сон и явь плотно переплетаются между собой, даже отъявленные скептики видят волшебство. Усесться бы на жестяную крышу и смотреть, как вместе с утренним солнцем заглядывает в город пока еще робкая … весна.

«Странная тяга к открытым пространствам», – говорил Алексей.

Особняк Милевских огромен. Прекрасная столица лежит передо мной, словно большой игрушечный макет.

– Простудишься, – горячие губы у самого уха. – Иди в дом, мой ангел.

– Не хочу.

– Государь изъявил желание увидеть тебя, – расшитая розами шаль ложится на плечи.

– Зачем?

Алексей молчит, я сбрасываю накидку и полной грудью вдыхаю холодный и влажный весенний воздух.

– И сойдет на землю ангел, и очистит скверну синий огонь… – цитирует он по памяти строки писания. – На допросе твой отец рассказал об открывшемся даре у дочери. К счастью, ему хватило ума указать на Ольгу.

Ветер бьет в лицо, но слова князя больнее. Я поворачиваю голову и смотрю на его чеканный профиль. Милевский зло смеется, и от этого смеха страх железной ладонью сжимает горло.

Господи, я ведь не ангел, совсем не ангел, так почему ты выбрал меня?!  

Я замираю, свожу ладони, удерживая страшный дар в руках. За несколько сотен лет мы забыли о чуде. Но люди помнили, что бог своей волей выбирает наместника на этой земле. Благословенное синее пламя не причиняет истинному государю вред. Только кто же добровольно уступит власть?

Может быть, ангелы приходили? Может быть, их давно распяли на крестах?

– Какая ирония: любимица государыни – символ революции, – кривится Алексей. – Ведь старшая Шувалова, как лучшая выпускница курса, была лично представлена царской семье.

– Хватит! – кричу я, закрывая уши, но всё равно слышу злые слова:

– Она и умерла, чтобы не расстраивать покровительницу. – Алексей поднимает упавшую шаль и бросает, прежде чем уйти:  – Не забудь это подтвердить.

Встреча не состоялась. Я слегла с горячкой. С того дня Милевский запретил мне выходить на крышу. Унизительно, да только мне не привыкать.

Я поправила бессменное форменное платье. Как это ни смешно, оно придало мне уверенности перед поездкой. Символ мнимой независимости, некрасивый и не женственный – антипод тем платьям, что дарил Алексей. Собралась и, обувшись, накинула мамин платок поверх пальто, посмотрелась в зеркало.

Всё та же. Простой человек. Слабый, терзаемый сомненьями и страхами. Не ангел, совсем не ангел… жаль.

Утреннее солнце осветило темный коридор. Я окинула взглядом скромную обстановку: деревянная вешалка, выкрашенный белой краской дощатый пол, большой сундук, запертый ржавым замком. Улыбнулась валенкам у высокой двери, они сиротливо стояли в самом углу. Захлопнула небольшой саквояж, погладив его мягкую кожу – последний подарок Насти, маленькая памятная карточка так и осталась где-то на дне. Вышла из квартиры и аккуратно закрыла дверь.

Большой металлический ключ не хотел попадать в замочную скважину, словно отказывался выполнять свою работу и сговорился с дверью – не отпускать квартирантку. Глупости – то дрожали мои ладони.

Розовое утро стучалось в высокие окна, будто мелкий воришка проникало сквозь щели и подсвечивало пыльный туман парадной.

Алексей уже ждал меня у дверей.

– Прошу, – он подал мне руку, забирая саквояж.

Мужские пальцы в черной перчатке. Черный автомобиль, черное сиденье, черные глаза моего спутника. Милевский открыл мне дверь, и я уселась, придерживая пальто.

– На Николаевский! – бросил Алексей водителю и недовольно нахмурился, глядя на моё лицо.

– Ты бледна, – заметил он, усаживаясь рядом.

– Тяжелая ночь, – я отвернулась к окну. – Мне снились кошмары.

Князь стянул перчатки и, бросив их на колени, понятливо хмыкнул:

– И наверняка не ела.

За окном мелькали знакомые улицы. Парадный Петроград красовался ровными рядами домов, лепными карнизами окон, высокими резными дверями. Длинными метлами дворники мели главную улицу столицы – Невский проспект сиял чистотой.

Ты – ловелас, мой любимый город. Ловишь восхищенные взгляды, красуешься перед незнакомцами. Прячешь грязь и разруху за нарядными фасадами, словно старая кокетка морщины за толстым слоем пудры.

Иногда мне кажется – ты почти живой.

Привокзальная площадь была шумной и людной. Пассажиры прибывали на телегах и трамваях. Кто победней шли пешком, волоком таща тяжелые сундуки и тюки с вещами. Запахи машинного масла, железа и резины смешивались с потом лошадей, навозом и смрадом немытых тел.

Мы вышли из автомобиля и направились к входу. Высокая башенка вокзала подмигивала стрелками круглых часов, кованные калитки на высоких арках были отворены, вокзал ждал пассажиров. Алексей не взял с собой слуг, некому было расчищать путь в плотном людском потоке,  только этого и не требовалось. Крестьяне и рабочие безошибочно чувствовали барина, расступались и низко кланялись князю. Въевшееся под кожу раболепие. Такое естественное, и от того еще более страшное.

Равенство… сколько нам идти до него?

Замечала бы я эти мелочи, если бы имела титул, если живы бы были родители? Или пребывала в счастливом неведении, зная лишь одну сторону жизни, зная лишь парадный Петербург?

Алексей остановился на секунду, чтобы бросить подаяние нищему. Тот запричитал что-то благодарное и ударился головой о землю.

Я перевела взгляд на треугольную афишу, анонсирующую «Жизель».

– Желаешь посмотреть? – снова подал мне руку Милевский.

– Меня уже пригласили, – ответила я, ступая за ним.

Князь нахмурился, промолчал.

– Жандарм! Жандарм! – тучный мужчина громко звал полицейского и хлопал себя по пустым карманам, надеясь ошибиться, но уже догадываясь в верности своих предположений.

Ограбили. 

– Ждем-с, – пассажир, одетый в клетчатый пиджак сжимал в руке билет и утирал лоб тыльной стороной ладони. Теплое пальто он перекинул на руку, вероятно, бежал и упрел. От того и дышит так часто.

– Клавдия, где расписание?!  – визгливо крикнула какая-то женщина.

– Пар-ти-я-ми по со-рок че-ло-век, – по слогам читал какой-то рабочий. – Василий, что такое пар-ти-я-ми?

Вокзал говорил на разные голоса, жил собственной жизнью. Сколько встреч и расставаний хранило это место, сколько радости и печали. Романтика дорог, для многих жителей империи – прокатиться на чугунке было незабываемым приключением.

Протяжно загудел гудок, колеса исполинской машины слегка двинулись, облако пара с громким шипением поднялось в воздух.  Скорый поезд ждал отправления. ½ Петербург – Москва. Алексей уверенно направился к выкрашенному в синий вагону.

Салон же был пугающе красным. Красный ковер, красная обивка дивана и красные стены.

Алексей подошел к письменному столу и взял телефонную трубку.

– Соедините с буфетом, – приказал князь. – Любезный, подайте завтрак, да не задерживайтесь.

Я откинула штору с небольшого квадратного оконца. Солнце на миг ослепило глаза.

– Отдохни, – сказал мне Милевский, – путь предстоит долгий.

– Литерный поезд, – заметила я и повернулась к Алексею. – Княжна Давыдова ожидает высоких гостей?

Он подошел к окну и вернул занавес на место.

– Вчера ты виделась с Денских.

Князь не спрашивал, констатировал факт. Я стянула с шеи платок.

– Виделась.

– Тебе не следует общаться с Анастасией.

– Что вы говорите? – выдавила я. – Вижу, обещание не вмешиваться ты тоже забрал.  

Алексей поджал губы. Я хмыкнула и отошла к креслу – не стала ждать оправданий. Их не будет. Я знаю это как никто другой.

Июль пахнет скошенным сеном. Жаркий густой воздух обволакивает, заставляя волосы виться, забирается под платье. Гонит в воду: остудись! Узкая холодная и быстрая речка в имении Милевских с радостью принимает купальщика. Алексей только вышел из воды – широкая белая рубашка, которую он накинул, прежде чем подойти, намокла и почти не скрывает бронзовой кожи.

Я листаю книгу в большом плетеном кресле. Белый шелковый зонт защищает от солнца, но не дарит прохлады. Только воды я с недавних пор опасаюсь. У маленькой наследницы Шуваловых так много страхов…

– А ты, Мари? – он садится на землю, широко расставив ноги, срывает травинку и надкусывает её кончик во рту.

– Не хочу.

Я утыкаюсь в неинтересные страницы, я не желаю видеть его лица. Но сердце срывается на бег лишь от того, что он рядом.

– Милая, ты услышь меня, – тихо запевает Алексей, – под окном стою я с гитарою! Так взгляни ж на меня, хоть один только раз. Ярче майского дня чудный блеск твоих глаз!

Бархатный голос обволакивает. Книга падает на траву из ослабевших рук, высокородный трубадур бросается мне на помощь. Встает на одно колено и протягивал испачканный переплет.

– Благодарю, – тихо отвечаю я и словно завороженная смотрю в черные глаза.

– Признаюсь, это не та благодарность, на которую я рассчитывал, – горячо шепчет Алексей.

Его голос, пьяное лето ли тому виной, но я сама тянусь к его губам. Я ловлю пряное дыхание и тону в темном взгляде. Солнце слепит, я закрываю веки. Под моими руками мокрая ткань его рубашки. И тягучее чувство вины где-то внутри …отрезвляет, возвращает рассудок. Я отстраняюсь и смотрю в затуманенные глаза Алексея.

– Покойная сестра писала мне, что у вашего сиятельства талант, – улыбаюсь я. – Это так. Даже жаль, что князей не берут в скоморохи. Впрочем, это не мешает вам играть в собственный кукольный театр. Правда куклы нынче дороги, но и это не беда! Зато можно выбросить, коли надоест, глядишь, уже и новая подросла. 

Милевский щурится, отбрасывая в сторону изломанную травинку и, поднимаясь на ноги, отвечает:

– Верно.

Он уходит в дом, оставляя меня. Небо темнеет, и воздух дрожит перед летним дождем.

Князь не оправдывается передо мной.

Никогда.