Глава 9

Поезд прибыл. Пассажиры уже начали сходить, и сонный вокзал такой же сонной Москвы медленно просыпался.

Я застегнула жакет и посмотрелась в зеркало. Идеально скроенный костюм оттенял белизну кожи, подчеркивая хрупкость своей владелицы. Даже лицо моё будто стало другим: вызывающе пухлая нижняя губа, высокие скулы, тонкие брови вразлет. Не женщина – дорогая игрушка. Что ж, нельзя не признать, у его сиятельства прекрасный вкус.  

Я скривилась и заколола волосы так, как делала когда-то мама. Теперь серебристое стекло отразило графиню Шувалову.

Да, в сером мне, определенно, лучше в разы.

Я сложила форменное платье в ровную стопку и вышла из уборной. Алексей окинул меня придирчивым взглядом и любезно подал саквояж. Подошел к вешалке и так же педантично, как я до того, свернул моё пальто.

– Благодарю, – я приняла его и, убрав, защелкнула замок.

Милевский подошел сзади, накинул на меня отороченную мехом накидку и огладил мои плечи, чуть дольше положенного задержав ладони на моих руках.

– Совершенство, – прошептал он мне в волосы и поймал мою ладонь, вынуждая развернуться к нему лицом.

Он пленил мой взгляд, наклонился ко мне. Жаркое дыхание коснулось запястья, я вздрогнула и, вырвав руку, отшатнулась от князя. Милевский подхватил мой саквояж и, громко выкрикнув проводнику, чтобы вынес вещи, шутливо бросил:

– Боишься меня, Мари?

Он не стал ждать ответа, первым прошел к выходу, чтобы затем помочь мне спуститься. Я шагнула на железную ступень и вдохнула весенний московский воздух.

Нет, мой князь. Ты и сам это знаешь – я боюсь не тебя.

На соседнем пути стоял литерный поезд. Он приехал раньше, обогнав нас в пути, и, вероятно, был пуст, не горели огни в вагоне напротив.

Старый слуга Московского дома Милевских – Федор, ждал на платформе. Мужчина низко поклонился Алексею, а потом заметил и меня. Крякнул довольно и улыбнулся в бороду. Кто-то раскрыл занавес в окне первоочередного состава, и я застыла, вглядываясь в знакомые черты. Портреты в газетах безбожно лгали, они не в силах были передать этой изящной, почти болезненной красоты.

Дмитрий Николаевич внимательно изучал меня.

– Что случилось? – нахмурился Алексей и проследил за моим взглядом. Резко поклонился царевичу и больно сжал мою руку, фактически стаскивая со ступени.

– Идем! – властно бросил он мне, жестом приказывая Федору вести.

Я оглянулась. Младший Михайлов, чуть склонив голову к плечу, смотрел на нас. Алексей же тащил меня словно баржу, не останавливаясь и не обращая внимания на слабые попытки сопротивления. Разумеется, разве мнение вещи может быть важно?

Милевский всего-то напомнил мне – кто я есть.

Мы вышли на Каланчевскую площадь. Экипаж, по старинке запряженный тройкой лошадей, уже ждал нас. Я вновь попыталась выдернуть руку, Алексей сжал мой локоть еще сильнее.

– Вы делаете мне больно, князь, – зашипела я.

– Больно? – остановился Милевский, развернулся ко мне и скороговоркой сказал: – Больно, когда твоя женщина из-за собственного упрямства ставит свою жизнь под угрозу, когда из-за глупого любопытства она привлекает к себе опасное внимание высоких персон.

Он прижал меня к себе и, наклонившись к самому уху, зло процедил:   

– Больно видеть, как она целует другого!

Другого? Он видел, как я целую Василия? Милевский обезумел, ревнуя к мальчику восьми лет? Я вздрогнула, князь поцеловал меня в висок и отпустил. И только тогда я поняла, нет, Алексей здоров. Это я больна! Потому что успела забыть... как целовала Ивана.

– Я не твоя, Алексей. Я не вещь, – спрятала дрожащие руки под накидку.

– Не моя?  – усмехнулся Милевский. – Тогда чья же? Может быть, Бортникова? А ведь он не лучше меня, Мари, – он пальцами обхватил меня за подбородок, заставляя смотреть в злые глаза. – Хуже, милая, хуже. Ведь я хотя бы честен с тобой.

– Что ты имеешь в виду? – я положила ладонь на его запястье, он ослабил хватку, обжег взглядом, пальцем провел по моей нижней губе.

– Ничего, – князь издевательски улыбнулся. – Ты осталась довольна ласками господина адвоката? Тебе ведь есть с чем сравнивать.

Я мотнула головой, вырываясь из его рук, и что было сил ударила его по щеке. Сцепила челюсти, злясь на саму себя. Господи, какая пошлость! До чего я дошла! Старый Федор рядом мялся с ноги на ногу, не зная, что делать и куда смотреть.

– Прелестно! – довольно рассмеялся Алексей.

– Батюшки-святы, а я-то уже подумал… старый дурак… – пробурчал слуга себе под нос. – Что будет… что будет? – причитал он.

Я вспыхнула от стыда. Милевский смотрел на меня и улыбался. На щеке его виднелся алый след от моей руки.

– Едем! – приказала я и самостоятельно села в крытую коляску.

Алексей устроился напротив. Он посмеивался, злое веселье не оставляло его.

– Теперь Дмитрий приедет в Остафьево, – наконец холодно решил он, – ты снова окажешься в опасности!

Князь закрыл глаза, а потом, резко схватившись за голову, прокричал:

– Черт побери, Маша! Почему всё так?!

Теперь Дмитрий приедет в Остафьево? Почему теперь?

– Я не понимаю, причем здесь царевич?

– Не понимаешь? Это, видимо, семейное у Шуваловых? Твой отец тоже не понимал, что фактически подписывает приговор дочерям, играясь в карты и эту чертову революцию! Синее пламя было у старшей Шуваловой, так почему бы этому чуду не перейти к младшей?!

–  C`ets absurd! – воскликнула я. – Чудеса не передаются по наследству, хотя бы потому, что чудес нет! Никаких доказательств, разве можно считать таковым свидетельства вдрызг проигравшегося игрока? Синее пламя нужно лишь террористам, чем не оправдание для слепо верующей в божий промысел необразованной толпы?

Алексей устало потер глаза.

– Всё так, – тихо подтвердил он. – Никаких доказательств, один только пьяный бред. Да и младшая Шувалова трудится в архиве сыска под присмотром одного из лучших следователей страны.

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍– Так ведь по твоей указке, – я поджала губы. – Ты ведь о Петре?

– О нём, – Алексей кивнул. – Я видел его отчеты – ты ангел, судя по ним. Проблема лишь в том, что Чернышов отчитывается не только мне. Он ежемесячно сообщает о твоих передвижениях его императорскому высочеству Дмитрию.   

Меня будто ударили под дых. Господи, даже так…

Я обхватила себя за шею, посмотрела на дорогу. Широкие площади ночной Москвы, белокаменные храмы – прекрасные перспективы открывались взору с высоких мест. Смешливая первопрестольная красавица пожимала покатыми плечами – улицами. Её не загонишь в рамки, она не станет терпеть ненужную ей упорядоченность. Махнет рукой – и вот между ровными рядами домов неожиданно вырос круглый маленький пруд.

Своевольная, свободная, независимая. Такая, какой мне не быть.

Жизнь, как театр одного актера, а верней – актрисы. Только почему же режиссер забыл поведать сценарий?

Даже статисты осведомлены о происходящем больше, чем она.

Москву уже украсила весна. Зеленела юная трава, и по краю дороги подмигивали желтыми шапочками цветки мать-и-мачехи. 

Я сняла шляпу и, положив её рядом, спросила:

– Что мешало Дмитрию встретиться со мной в столице, хотя бы в управлении?

Милевский откинулся на сидении:

– Хороший вопрос.

И он же исчерпывающий ответ. Больше объяснений не последовало. 

– Так что же, вернёмся в Петербург? Почему бы с комфортом не прокатиться … туда-сюда?

Князь сцепил челюсти, но смолчал.

Высоко заорали коты, сражаясь за благосклонность дворовой кошки. Я не сдержала улыбки, Алексей смягчился и ответил:

– Нет уж. Злу неизвестному я предпочту зло хорошо знакомое. Даже если это одно и то же зло, здесь ты со мною рядом, – он достал часы из кармана и сообщил: – Мы будем у тетки к полудню.

– Злу? – насторожилась я. – Вы с кузеном не сошлись во взглядах?

– Скажем так, у нас есть некоторые политические разногласия. Расположение его высочества переменчиво как ветер. Впрочем, кто знает, какие мысли принадлежат ему самому, а какие … рождает морфий.

Я промолчала. Что тут сказать? Слухами земля полнится – о том писали в какой-то газете. Тираж изъяли, редакцию закрыли сразу. Да только на такие вещи у обиженных память.

Сказочный Иван-царевич резал свою плоть, чтобы расплатиться с несущей его сквозь непроходимые леса птицей Рух. Она, помнится, пожалела его, вернув, что взяла. В реальности – у болезни нет жалости. Как долго Дмитрий сможет обманывать время? И можно ли считать сладкий бред хотя бы подобием жизни?

В носу засвербило, и я чихнула. Алексей нахмурился, заозирался по сторонам, нашел рядом сложенное стопкой шерстяное одеяло и, расправив его, подался ко мне. Укутал мои ноги и недовольно бросил:

– Аукнулась твоя прогулка? Кстати, поведай-ка мне, где ты познакомилась с мадам Дюбуа?

– На Сенном, – коротко призналась я.

Есть ли хоть что-то, чего бы он не знал?

– На рынке? – удивился Милевский. – Невероятно.

– Что же здесь удивительного?

– Удивительно, что среди многотысячного города Клэр встретила именно тебя.

– Клэр? Вы знакомы? – почему-то шепотом спросила я.

Милевский растянул губы в улыбке:

– Ревнуешь?

– Нет.

Дорога свернула. В экипаж пробрался солнечный зайчик, спрятался в темных волосах князя, балуясь, на миг замер на высокой скуле, прямо под широкой бровью. Только Алексей будто не замечал его, и яркий свет не трогал потерявших всякую чувствительность глаз. Я коснулась длинных ресниц, ладонями закрывая его от солнца. Князь прикрыл веки.

– Ты дрожишь,  – заметил он. – Весна коварна. Если единственный способ уберечь от простуды – это запереть тебя, я это сделаю.

Я опомнилась, забрала руки.

– Не ходи на реку, Маша! – кричит Оля. – Глупая, как ты не понимаешь?! Нельзя!

Я хлопаю глазами: что стряслось? Что может быть страшного в родном поместье? И в нашей речке, в любимом мелком месте Оли!

– А сама-то, сама! – дуюсь я. – Ты же ходила туда поутру воскресенья! Твои волосы были мокрые, я видела!

– Ходила… – шепотом говорит она.

– Ну вот, и я пойду!

– Не пойдешь, – вновь возражает сестра. – А если вздумаешь ослушаться, я тебя запру!

Последнее лето, когда она была жива. Через два месяца на той самой речке я встречу Алексея. Я ненавидела запреты. Я ненавижу воду. С тех самых пор.

– Я тоскую, ангел мой, – тихо сказал Алексей.

Он потянулся ко мне, стало общим наше дыхание, я приставила указательный палец к его губам и, хмыкнув, шепнула: 

– Это весна рождает твой сплин, мой князь.  

Милевский беззвучно рассмеялся и, быстро поцеловав мою ладонь, вернулся на своё место. Я же вновь выглянула на улицу.

Может ли что-то красотою сравниться с родным краем? Тонкие березы, пышные вечнозеленые ели, осины и липы, клен и ясень. Набухли почки на тонких ветках, вот-вот спадет шелуха, нежные листья потянутся к свету, и проснется жизнь.

С обеих сторон дорогу провожали деревья, и солнце догоняло коляску, просачиваясь сквозь ветви. Пели птицы, где-то совсем рядом стучал клювом трудяга-дятел, трещали под копытами сухие ветки, Федор понукал лошадей. Глухо стучали копыта по мягкой земле.

Я увидела их у края дороги – белое поле первых лесных цветов.

– Федор, остановись! – громко выкрикнул князь. – Желаешь размять ноги? – улыбнулся он.

– Желаю, – я не стала лгать.

Милевский знал меня как никто другой.  

 Алексей вышел первым, подхватил меня на руки, помогая спрыгнуть на землю. Я поблагодарила его и подошла к ковру из подснежников. Присела, чувствуя, как касаются рук хрупкие, нежные лепестки. Погладила головку тонкого, как нить, цветка и закрыла глаза, прислушиваясь лесу: птицы пели на разные голоса. 

Я почти дома. Усадьба Шуваловых всего-то в паре деревень в сторону Твери. Заколочены ставни, заперты двери, и зарос мамин сад. Теперь это владения князя.

Засвистел совсем рядом соловей.

– За тобой, – подсказал Алексей. – Надо же, какой смелый.

Я повернула голову – маленький серый комочек сидел нахохлившись почти у самой земли и самозабвенно рассказывал своей паре о чувствах. Неторопливая мелодия то замирала на высокой ноте, то опускалась ниже, и тогда в этой весенней песне любви появлялись щелкающие, словно бы рокочущие звуки.

Вздрогнула земля. Птица испуганно смолкла, и всхрапнули лошади. Небольшой конный отряд догнал наш экипаж.

– Merde!* – сквозь зубы выругался князь. – Как в воду глядел...

(* дерьмо)

Белая лошадь остановилась совсем рядом. Дмитрий спешился, тяжелые кожаные сапоги его громко ударились о землю. Я сорвала цветок и, поднявшись с колен, поклонилась царевичу.

– Bonjour, Alex, – поздоровался он с князем и, не дожидаясь ответа, встал напротив меня.

– Поднимите голову, mademoiselle! – приказал он. – Я хочу видеть ваши глаза.

Я послушалась, прямо встречая тяжелый взгляд.

– Какая приятная и неожиданная встреча, князь, – заявил Дмитрий, улыбаясь лишь мне.

Я видела царевича на портретах, царственный мальчик давно превратился в мужчину и носил усы, совсем как его отец. Но ни одна фотография не в силах была передать той смеси силы, безумия и боли, что таились в прозрачных глазах.

– Представь меня своей спутнице, – распорядился Дмитрий.

– Мария Михайловна, – холодно сказал Алексей. – Мой секретарь.

Солнце скрылось за тучами, поднялся ветер – зашумели кроны деревьев.

– Секретарь … –  задумчиво повторил Дмитрий. Всё это время он продолжал внимательно изучать моё лицо. – И что же привело вас в Москву, господа?

– Дела семейные, – Милевский развел руками.

Дмитрий, наконец, оторвал от меня взгляд, и я разом почувствовала и намокшую в талом снегу обувь, и ледяную удавку шелкового платка.   

– Как это таинственно, – с издевкой заметил царевич. – Мы ведь и есть – ваша семья, дорогой кузен.

Милевский рассмеялся:

– Что вы, никаких тайн.

– Никаких? – вскинулся Дмитрий и вновь впился в меня глазами. – Мне думается, у вашего секретаря тайна имеется, да не одна. Так ведь, Мария Михайловна? Вы ведь служите в архиве полицейского сыска? Так что же вы делаете здесь?

Что я здесь делаю? Как заметил Милевский – играюсь в сыщика. Я играюсь в сыщика, а князь … играется мной.

Я обхватила себя руками и, дернув краешком рта, тихо ответила:

– Мёрзну.

Дмитрий замер, моргнул, а затем расхохотался. Алексей сделал ко мне шаг, чуть закрывая плечом.

– Что ж, отпускаю вас! – отсмеявшись, улыбнулся царевич.

Милевский еле слышно выдохнул.

– Увидимся в Остафьево, – Дмитрий коротко поклонился князю, одним нервным движеньем снял белую замшевую перчатку и протянул мне ладонь, ожидая ответного жеста.

Я коснулась теплых пальцев. Прикосновение сухих горячих губ было сродни ожогу от раскаленного угля на руке. Поцелуй вежливости длился чуть дольше положенного по этикету времени. Царевич поймал мой взгляд, отпуская меня, и, на миг задержав мою руку в своих руках, указательным пальцем очертил шрам на моей ладони.

Безошибочно очертил невидимый сейчас шрам.

Un, deux, trois. Я спокойна. Это – ветер, он треплет кроны деревьев, заглушая шум крови в ушах.

Дмитрий вскочил в седло, приказал свите трогаться, сжал бока лошади ногами и дернул повод. Не обернулся. Сопровождавшие его двое мужчин двинулись следом за наследником.

– Даже если это одно и то же зло? – я посмотрела на Алексея. Напряжен, сосредоточен, бледен. Он взглядом провожал Дмитрия.

Милевский отмер, повернулся ко мне.

– Всего лишь игра слов, – серьезно ответил он. – Ты ведь не думаешь, что я мог бы в чем-то подозревать государева сына? Это – измена, Мари. Это – расстрел.

Меня затрясло. Господи, ведь это невозможно! Разве мог бы Дмитрий пойти по Садовой? По проституткам! Один?!

– Вероятность слишком мала, и всё же … морфий. А значит, возможно всё.

Возможно всё…

– Как далеко распространяются ваши политические разногласия? – хрипло спросила я. – Что если вся эта история спланирована с единственной целью – очернить тебя?

Алексей подал мне локоть.

– Не забивай свою очаровательную головку всякой ерундой, – покровительственно улыбнулся Милевский. – Политика – слишком грязное дело даже для такой умницы, как ты, милая. Хотя, мадам Дюбуа бы поспорила со мной. Она ведь с юных лет состоит во Французской лиге прав женщин.

Он отзывался о француженке с теплом, и это удивляло. Где они встречались? Что их связывало? Не политический же кружок?

– Какая поразительная осведомленность, – сухо заметила я.

– Опять не ревнуешь? 

– Нет.

Князь тихо рассмеялся:

– Не злись, душа моя.