Глава 10

Князь помог мне сесть и, приказав Федору трогать, а мне – разуться, нагнулся, помогая расшнуровать ботинки. Теплые пальцы сжали щиколотку, Алексей ладонями обхватил мою стопу и покачал головой:

– Лучшая обувь – калоши? Что ж, вынужден согласиться. Ты была права.

Я закрыла глаза, не желая продолжать разговор, кутаясь в тепле горячих рук, успокаивая бешеный стук сердца, прогоняя свернувшийся в груди страх.

Его высочество не убийца. Вероятность слишком мала. А женщинам не стоит слишком много думать. От этого портится цвет лица.   

Закончился лес, в коляске стало светло. Раскинулось перед нами широкое озеро, белый княжий дом стоял у самой воды. Чужое именье было прекрасно, и все же оно было чужим.

Как бы я не гнала обиду, она ржавчиной точила душу.

– Что станет с «Солнечным»? Что ты решил? – спросила я и, чтобы не выдать волнения, потянулась за обувью – занять руки, не доставить ему удовольствия видеть, как судьба родной усадьбы тревожит меня.

Он перехватил моё запястье, вынуждая поднять глаза.

– Солнечное станет приданым для старшей дочери. Моей или нашей – решать тебе.

Я сощурилась:

– Ты перестал гнушаться шантажа?

Милевский отпустил меня, я обулась, морщась от неприятного ощущения – кожа ботинок так и не высохла. Экипаж остановился у широкого крыльца, и прежде чем открыть дверь, князь всё же снизошел до ответа:

– Мне тридцать лет. Я хочу детей.

Княжна Давыдова вышла встречать племянника, и я сдержала злые слова. Что бы я ни думала о желаниях князя, устраивать сцены при свидетелях – недостойно графской дочери. Даже если теперь она всего-то служащая архива полицейского сыска.

Господи, если бы хоть кто-то знал … как хочу детей я…

Анастасия Алексеевна – высокая и черноволосая, статная моложавая, все еще красивая женщина была одета по моде Европы, в светлый брючный костюм. Она трижды поцеловала Алексея и чуть свела брови, завидев меня. Мы не были знакомы – когда я жила у Милевских, княжна путешествовала. Однако, судя по тому, как дрогнули тонко вырезанные ноздри и на короткий миг слетела радостная улыбка, сменяясь другой – вежливой, сплетни достигли и её ушей.

– Идемте же чай пить! – нарочито радостно воскликнула женщина.

– Ты не меняешься, Анастасия Алексеевна, всё так же весела! – хохотнул Милевский.

– Ко мне громом нагрянули оба племянника, так чего же грустить? – она кокетливо накрутила короткий локон у виска.

– И то верно, – подтвердил Алексей. – Марии надобно переобуться да отдохнуть, – небрежно бросил он.

– Долгая дорога утомительна, – посмотрела на меня княжна. – Отдыхайте, chéri. Надеюсь, мы будем иметь честь видеть вас к завтраку.

Я не сдержала смешка. Какая очаровательная колкость.   

– Вы так добры, ваше сиятельство. Я очень постараюсь оправдать ваши надежды.

Более того, я и носа не покажу из комнаты, раз уж мне предоставляют возможность избежать новой встречи с царевичем. Поиски утерянных бриллиантов потерпят до утра. Игра в сыщика обещает быть нескучной, но мертвецы не веселятся. А пренебрежение … уж как-нибудь переживу.  

– Груня! – кликнула княжна.

На ступени крыльца выбежала светловолосая девушка, присела и, смяв в руках передник, бросила на меня быстрый взгляд.

– Прикажи принести вещи Марии Михайловны, – распорядилась Анастасия Алексеевна, я же смотрела на усыпанное веснушками круглое личико служанки, и сердце моё наполнялось радостью.

Груня! Моя любимая Груня теперь служила Давыдовой, а значит, я, как минимум, буду сыта.  

Груша вновь взглянула на меня и, послав мне короткую сияющую улыбку, побежала исполнять поручение, Алексей же отпросился у тетки проводить меня в спальню.

– Я распоряжусь о медовой настойке для тебя, – обернулся он на меня в дверях.

– Это лишнее.

Милевский окинул меня нечитаемым взглядом и ледяным тоном отрезал:  

– Мне лучше знать.

Мне доставили вещи – два огромных черных сундука. Саквояж, надо полагать, потерялся где-то в коридорах Остафьево. Я открыла замочек на том чемодане, который был ближе, и нашла домашние туфли среди множества новых женских вещей.

Алексей был единственным ребенком покойного князя. Но страстное желание нарядить меня, выдавало в нем мальчика, заигравшегося в куклы несуществующей старшей сестры.

Я сняла накидку, переобулась. Яркая вспышка осветила комнату, громко ударил гром, и я подошла к окну. Ветер кренил деревья, с неба хлынула вода, и крупные капли покатились по прозрачному стеклу. В Остафьево начался дождь. Пальцем повторив путь одной из капелек, я оставила след на запотевшем окне.

В дверь постучали, и сквозь уличный шум я услышала:

– Чай, барышня!

Агриппина чинно вошла с огромным подносом и, сгрузив его на круглый маленький стол, бросилась мне на шею. Я расцеловала девушку и, утирая слезы радости, спросила:

– Как ты здесь, Груша? Не обижают?  

– Да что вы, Мария Михайловна, как можно! А вот вы бледная, тонкая да звонкая, – шмыгнула она носом. – Видать, правду про то, что в Петербурге голодом народ морят, говорят.

– Это кто ж такое говорит? – рассмеялась я, держа её за руки и усаживая на кровать.

– Да, болтают всякие… – она замялась и отвела глаза.

Я насторожилась. Неужто и до Остафьево дошли столичные веяния? И если дошли ... слуги ведь знают, где хозяева хранят драгоценности…

– А братья твои где? – тихо спросила я.

– Младшему, Николаю, на заводе два пальца оторвало… Думали, сопьется…

– А он?

– В грузчики пошел. А Савелия не дождались. Погиб.

Я понятливо вздохнула. Войну, из которой мы вышли победителями, было не принято вспоминать, но и забыть … невозможно. Газеты кричали о мире и восстановленной справедливости, да только там где есть справедливость мировая, для личной справедливости места нет.

– Тяжело без заступника, Мария Михайловна. Батюшка ваш, царствие небесное, за народ свой чаял, жизнью поплатился. Всё отдал. Святой человек, был. Помнят его, не забыли.

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍Я поднялась на ноги, налила чай, подхватила с подноса обещанную медовую настойку и от души плеснула в кружку. Сделала глоток, обжигая горло.

Святой… земля ему пухом…  

– Отец много мечтал, – горько заметила я. – Только это и делал.

– От копеечной свечи Москва загорелась, – улыбнулась Груня. – Рано или поздно его мечты в быль воплотят. Найдутся люди, – твердо закончила она.

Снова сверкнула за окном молния, под внимательным взглядом бывшей горничной моей и Оли я допила чай.

– Пока одни воплощают мечты, вторые гибнут. Будь осторожна, Агриппина. Ты можешь пострадать почем зря.

– Не волнуйтесь за меня, Мария Михайловна, у меня счастливая монетка имеется, – серьезно сказала девушка и достала из ворота веревочку. – Савелий на дороге нашел, в карман убрал, так она его от пули однажды спасла. Перед смертью он начальство передать мне её просил. И ведь передал поручик, представляете? Из самого Петербурга Николай Иванович приехал, нашел, где я служу, да и приехал! А красавец какой ...  Молодой, высокий, светловолосый, глаза как море! Княжна как увидела, так и сомлела. Даже ночевать оставила. Он и задержался! «С такими воинами, как вы, поручик Петренко, нам не страшны враги...» – передразнила Груня княжну.

Я рассмеялась  – медовая настойка сделала своё дело, и только когда первое веселье сошло, осознала её слова.

– Повтори, как звали поручика?

– Петренко Николай Иванович, – с готовностью ответила девушка и с мечтательной улыбкой сжала ту самую, счастливую монетку – подарок покойного брата.

Случайность? Или… божий промысел? Ведь именно мне Белянин доверил вести документы по делу об убийстве Николая Петренко.

Имя-отчество-фамилия… полное совпадение. Однофамилец? Вряд ли. Да и в деле была пометка о том, что покойный только вернулся из Москвы. Волосы Петренко были светлыми, глаза … меня передернуло от воспоминаний, снова мне чудился запах разложения, спирта и нашатыря.

Поручик Петренко вернулся из Москвы и якобы повесился, судя по найденной записке – из-за огромных долгов. Долги были, это правда. Только вешаться он не собирался, его задушили. Что если в Москву он ехал поправить финансы? Почему бы не за счет падкой на красивых мужчин княжны?

Или, может быть, убийство и кража не связаны? И в Москву он действительно ехал, чтобы передать монетку сестре погибшего воина. До слёз романтично, приторно сладко, как самая желанная на свете ложь.

И легко подтверждается – достаточно узнать, где оба служили.     

– И давно он уехал? – с улыбкой спросила я.

Был и крошечный шанс, что убитый и случайный любовник княжны – разные люди.

– В начале прошлой недели. Анастасия Алексеевна теперь в Петербург засобиралась, книги какие-то в Университеты передать.

Тело Петренко обнаружили ночью в четверг… совпадает и время. Если при нем был гарнитур, был и мотив.

– А тут мы… – я отломила кусочек пирога.

Могла ли княжна не сложить пропажу гарнитура и отъезд Петренко? Если она сама настаивала на их связи… если действительно сильно им увлеклась…  

– Ох, засиделась я с вами, Мария Михайловна. Пойду! – опомнилась Агриппина. – Рада я, что вы наконец-то замуж за князя вышли! Очень рада! Долгих лет вам в браке, и детишек побольше!

После слов Милевского пожелание детишек от служанки было как нельзя кстати, и я хмыкнула.

– Благодарю, Груша, – ответила я девушке, проводила её до двери и добавила: – Но ты ошиблась, мы не женаты.

Она недоверчиво на меня посмотрела.

– Не простили, значит…

– Нет, – подтвердила я. – Но даже если бы и простила, где ты видела, чтобы князьям позволено было жениться на неблагородной? Разве что в романе, но это жизнь – увы.

Агриппина поджала губы и, прежде чем уйти, заметила:

– То-то и оно, барышня. А ведь все люди – равны.

Я зло хохотнула. Груня свела светлые бровки.

– Равны, Груша, – кивнула я.

Нет смысла спорить. Идеи равенства, бесспорно, привлекательнее правды. Служанка вышла, и я добавила закрытой двери:

– Равны. В романах так точно равны.

Могла ли благодарная Груша поведать Петренко, где хранит ценности княжна? Проникнувшись революционными идеями... не для наживы ради, для всеобщего блага...

Раскат грома стал мне ответом. Я уселась за застланный белой скатертью стол. Чай, пирог. Спасибо заботе князя – я достаточно согрелась: завинтила крышечку и отставила флакон с настойкой. Еще не хватало мне пить от тоски.

Пожалуй… ведь ради всеобщего блага многим можно пожертвовать. Жизнь одной восторженной служаночки ничто, если речь идет о миллионах людей, не так ли? Но что делать мне?

Я руками закрыла лицо.

Жить. Просто жить. Правда, «просто» это – весьма условно. Я пальцем обвела шрам на ладони, совсем как Дмитрий недавно. Белянин, Чернышов, Милевский … говорили об опасности, я не сомневалась в словах всех троих и всякий раз испытывала страх, думая об убийствах несчастных девушек.

Но сейчас страх стал другим. На живую сдирал кожу, раскаленными прутьями иссекал оголенные нервы.

Тот самый, много лет преследующий меня в кошмарах страх. Заслуженная кара. Как всё-таки странно, что он снова пришел здесь, в Москве. Нет, пожалуй, ничего странного. Всего-то возмездие.   

Звонкой трелью запел в поместье рояль. Я помнила, он стоял в большой светлой гостиной, внизу. Все комнаты первого этажа соединены коридором, и тканая дорожка стелется по полу. А наверху спальни, друг за дружкой, связаны длинным узким балконом, на который ведет лестница. Когда в Остафьево музицируют, слушатели – весь дом.

Да, я помню. Я знаю расположение комнат. Совсем рядом была некогда не менее прекрасная усадьба Милевских. В Остафьево привез меня Алексей в ту ночь, когда дотла сгорело его имение.

То была зима. Трещал на улице мороз, ясный месяц заглядывал в окна натопленной спальни. Я в одной рубахе стояла перед зеркалом и гребнем чесала волосы. Несколько недель я была предоставлена сама себе. По срочным делам Алексей уехал в Петербург, да так и не вернулся. 

Мне исполнилось девятнадцать. Утром посыльный доставил подарок – золотой браслет, в доме не ждали князя. 

Я не скучала. Какая может быть скука, когда от одиночества и тоски медленно сходишь с ума? 

Вот без стука открывается дверь. Алексей входит ко мне и, поймав мой взгляд в отражении, замирает на миг у порога.

Я смотрю, как он подходит ко мне, сокращая расстояние. Как сбрасывает на пол пиджак, как срывает с шеи черную удавку галстука. Он встает за моей спиной и, не разрывая взгляда, холодными ладонями сжимает мои плечи. Наклоняется и, улыбаясь, говорит:

– Я спешил, чтобы поздравить тебя. С именинами, милая… 

Руки его ложатся мне на шею, и от контраста горячих губ у самого уха и ледяных пальцев на коже я вздрагиваю. Он вдыхает запах моих волос и мучительно медленно проводит ладонями вниз, спуская с моих плеч широкий ворот. Взгляд его застывает на линии хрупких ключиц. 

Девушка в отражении дернула краешком рта: разве мог бы реальный Алексей позволить себе это? Разве стала бы настоящая я так упиваться его прикосновением?

Нет. Это сон. Самый страшный. И самый желанный. 

– Ну же! – хрипло требует она, ярко сверкают глаза зеркального двойника князя.

Больше ничто не скрывает грудь, от бесстыдного зрелища в зеркале дыхание становится частым. Томительно сладкая дрожь прошивает тело, Алексей рвано выдыхает. Сон, это сон. И иллюзорные пальцы его сминают ткань рубашки на моих руках, белой, как наряд невесты.  

– Маша… – со стоном шепчет Алексей, разворачивает к себе, накрывая мой рот поцелуем.

Трещит в камине огонь, от настойчивых губ кружится голова, я свечой плавлюсь в своих же фантазиях. Сон, всего лишь сон, но я чувствую его запах и соленый вкус его кожи.

– Маша… любимая моя. Машенька.

Любимая?

Слово - как самый страшный удар. Господи, нет...

– Нет... – испуганно повторяю я. – Нет! 

Я упала, рухнула куда-то на самое дно. Князь вернулся, он спешил, чтобы поздравить меня. Всё реально. 

– Мари? – Алексей встревоженно взглянул в мои глаза.

– Любимая? – зло рассмеялась я. – Погибшее в утробе дитя – вот цена твоих чувств, сиятельный князь.

Он дернулся, с усилием отнял руки, отпуская меня. Я поправила одежду, затянула ворот.

– Всю душу ты мне вымотала! – сквозь зубы выплюнул он.

– Ах, как же это печально... – ядовито заметила я.

– Да, я должен был быть деликатнее. Да, я не думал тогда, к чему может привести разрыв в её положении. Черт возьми, Маша! Если бы я мог все вернуть… то нашел бы того, кто повел бы её под венец! Я не хотел её смерти! Хоть раз выслушай! Услышь меня, наконец!

Нашел бы того, кто повел её под венец…

Я закрыла глаза, вспоминая сияющее любовью лицо сестры.

«Алексей, это – Маша. Маша, это Алексей». Она так ждала его, она считала дни до будущей встречи. Оля любила его одного. Она любила, а я ненавижу.

Ненавижу за то, что тоже … люблю.

Боль сдавила легкие, огонь обжег горло, и в безумной агонии горела душа. Я обняла себя руками и позволила синему пламени вырваться, чтобы боль телесная, хоть на миг заглушила боль душевную.   

– Маша! – крикнул Алексей, бросаясь ко мне.

– Не подходи ко мне! Оставь меня!  – что было сил, воскликнула я.

Но он схватил меня за руки, и благословенное синее пламя, не встретив более сопротивления хозяйки, в мгновение ока перекинулось на мою одежду, на ковер под моими ногами. Огонь набросился на деревянные стены, словно оголодавший за зиму волк, сметая все на своем пути.

Я закричала от ужаса. Пламя пожирало усадьбу: рушилась крыша, падали доски. Алексей что-то говорил, я не понимала. Саднило сорванное горло, дрожали ноги. Языки смертоносного синего пламени уничтожали всё вокруг.

Перепуганные слуги, крики, гарь, страх.

Алексей вывел меня из огня, так и не выпустив из своих рук. К утру от усадьбы осталось одно лишь пепелище. Князь наравне с другими мужчинами вытаскивал людей из огня, и всё же молоденькая кухонная работница угорела.

Понимала ли я свою вину? Да. Чувствовал ли вину Милевский? Вероятно, чувствовал. После той ночи он отпустил меня, дал свободу. Почти свободу. Много лет я вижу во сне тот пожар, не могу забыть обгоревший труп. 

Mon ange... Если дар божий горит в руках ангела, я – падший ангел.

Строфы писания безбожно лгали. Не скверну уничтожало синее пламя, оно уничтожало вся и всех.

Но не трогало Алексея.

Усилием воли я прогнала воспоминания. Не время. Все это сон. Длится с тех самых пор как открылся дар. Странный изломанный сон, как картина популярного и абсолютно безумного авангардиста, на которой словно клякса расползается кроваво-красный женский силуэт.

Жить. Просто жить. И рассказать Алексею о Петренко. Пожалуй, пока всё.