Глава 39

Идти по коридорам чужих воспоминаний, страхов и переживаний очень волнительно. Настолько, что это кажется невыполнимым, ведь нужно сохранять спокойствие и стараться как-то поддерживать доверившегося тебе человека. Это, наверное, схоже с тем, когда ты летишь с ребёнком в самолёте, а сама жутко боишься полёта. Ты страдаешь от аэрофобии, тебя всю трясёт от страха, ты покрываешься липким потом, но, когда малыш смотрит на тебя, улыбаешься и подбадриваешь его, рассказывая об облаках или каких-то других вещах, только бы он не понял, что на самом деле творится у тебя внутри. Так и сейчас. Лазарро ведёт меня по безлюдным коридорам, и кажется, что вокруг всё словно вымерло. Нет никаких признаков пребывания живых людей, и от этого мне становится страшно. Я опасаюсь не того, что увижу, а того, что будет дальше. Не знаю, смогу ли успокоить Лазарро, не позволив ему совершить ещё одну ошибку. Видимо, у меня развивается Боссофобия.

Мы спускаемся по очередному пролёту и замедляем шаги. Оказавшись на улице, я вижу новое двухэтажное, очень похожее на больницу, белоснежное здание. Хмуро смотрю на постройку и бросаю вопросительный взгляд на Лазарро.

– Здесь что, есть свой госпиталь? – шёпотом спрашиваю его.

– Именно. Фабио построил это для него. Личное пространство. Куча персонала и самое лучшее оборудование. Тренеры. Логопеды. Медсёстры. Хирурги. Операционные. Есть всё. Иногда этим пользуются люди Фабио, если нужно из кого-то немедленно вытащить пулю. Это удобно. Фабио живёт в отдалённом месте, и пока врачи будут ехать сюда, пациент умрёт. Так что, дядя успешно прикрывается этим.

– То есть Фабио построил госпиталь для своих людей, но якобы для твоего брата? – уточняю я.

– Нет, наоборот. Он не хочет, чтобы его считали слабым по отношению к племяннику, поэтому он объясняет это организацией помощи именно для своих людей. Но всё это хрень. Он построил госпиталь и всё остальное для него и только для него, – холодно произносит Лазарро. Он недоволен таким решением дяди и видит снова это как камень в свой огород. Словно его опять никто не замечает, а все силы отданы брату-инвалиду, как было и в ситуации с его отцом. Но я вижу всё иначе. Брат куда слабее Лазарро, и ему, действительно, требуется постоянная медицинская помощь, чтобы хотя бы относительно нормально функционировать. Если он обездвижен, то это серьёзная работа с пациентом. Я тоже об этом много знаю.

Мы входим в небольшой частный госпиталь. Здесь нет стойки регистрации, но есть пост охраны, которой довольно много, и сильно пахнет медикаментами. Всё вокруг светлое, даже белоснежное. Заметив нас, все мужчины напряжённо следят за Лазарро. Один из них сразу же направляется следом за нами.

– Фабио в курсе, что мы здесь? – приглушённо спрашиваю.

– Он этого и хотел, но приставил ко мне мудака, чтобы я здесь никого не убил, – зло цедит Лазарро.

– Но ты же не собираешься, это гнусно. Зачем давить на тебя психологически и морально, словно ты монстр? – фыркаю я.

Лазарро усмехаясь, бросает на меня взгляд.

– Ещё несколько дней назад я в твоих глазах выглядел и похуже, – напоминает он.

– Не утрируй. Ты поступил плохо со мной, но я не думаю, что ты убьёшь брата, и эти меры просто унизительны, – говорю, передёргивая плечами и поднимаясь с Лазарро на второй этаж.

– Это безопасность, Белоснежка. И мне насрать.

Не верю. Лазарро умеет отлично скрывать свои эмоции и сейчас снова успешно это делает. Закрывается от всех, внешне становясь ледяным и чересчур хладнокровным. Но я знаю, что ему страшно. Его детские обиды никуда не делись за три минуты.

Оказавшись в длинном коридоре, где полно медсестёр и врачей, замирающих при виде нас, мы идём дальше, пока не останавливаемся перед стеклянной стеной. Лазарро сглатывает и глубоко вздыхает.

– Следующая дверь слева. Ему нравится смотреть на виноградники, освещённые лучами заходящего солнца, да и восходящего тоже. Фабио говорил, что от этого он чувствует себя лучше, – тихо сообщает Лазарро.

– Осталось ему ещё только зад вылизывать, – язвительно добавляет он.

– Прекрати. Ты же сам понимаешь, что он болен, и Фабио старается сделать всё, чтобы он не чувствовал себя здесь обузой. Когда моя мама находилась в госпитале, мы тоже все носились вокруг неё, да и после тоже. Мы старались сделать всё, чтобы она не думала, что не нужна нам. Мы постоянно дежурили в её палате и зачастую я не спала, прислушиваясь к её дыханию. Долгие минуты страха в ожидании, что оно внезапно прекратится. И с каждым наступившим утром отмечаешь это, как маленькую победу над болезнью. Вымученно улыбаешься ей, заверяя, что ничего страшного не происходит, ведь она так важна нам. А внутри вся сжимаешься от желания поспать хотя бы час, а не бесчисленное количество раз протирать её тело, постоянно переворачивать её, убирать дерьмо, и продолжаешь улыбаться ей. Для неё. Это сложная работа, всегда улыбаться и убеждать пациента в том, что тебе несложно быть рядом, перечеркнув при этом собственную жизнь, – горько шепчу, незаметно смахивая выкатившуюся слезу.

– Странно такое слышать от тебя, Белоснежка. Тебе же нравилась роль дочери, которая пожертвовала всем ради спасения матери. Ты же кайфовала от этого.

– Ты прав. Так и было. Я многого не знала и не понимала. Я просто делала то, что мне говорили, точнее, то, что от меня ждали, без возмущений. Понимаешь, в то время я боялась потерять маму. Я люблю её. Очень люблю. Она всегда меня поддерживала и волновалась обо мне. Она моя мама, и в то время я не чувствовала себя жертвой. Может быть, я и не осознавала этого, хотя каждый день вспоминала о прошлой, беззаботной жизни и горевала, что не могу вернуться обратно. Но сейчас я вижу всё иначе. Вся моя жизнь была чередой жертвенности и поиска благодарности за это. Это гадко, но я не жалею, что помогла матери. Как бы это ни видели другие, но я всё сделала по совести. Мне не стыдно за свои ошибки и за свои решения, – пожимаю плечами и отворачиваюсь к стеклу, рассматривая установленные внутри тренажёры.

– Ты только посмотри, Лазарро, сколько всего нужно этому мальчику, чтобы хотя бы не потерять надежду. Это обман на самом деле, ему врут в глаза, только бы он не опустил руки и не сдался. Думаешь, легко быть обузой? Нет. Это хуже смерти. Когда ты умираешь, то освобождаешься от боли, страданий и мучений, как и освобождаешь всех тех, кто был рядом, от непрерывной и постоянной работы и внимания к тебе. Они ненавидят это. Я проходила специальные курсы в госпитале и прослушала много лекций перед тем, как забрать маму домой. Пациенты, прикованные к постели, зачастую ждут смерти, и для них сущим адом является необходимость видеть, как люди целуют их в задницу, только бы они поели, встали, походили или самостоятельно посетили туалет. Для них это унижение. Нет, это не жизнь, а именно страдания в унизительном безвольном теле с живой душой внутри. Ты кричишь, ненавидишь всех, хочешь сбежать от них, но у тебя ничего не двигается. Это страшно. И ты не там ищешь вину этих людей. Они не виноваты, хотя чувствуют себя именно так, – перевожу взгляд на Лазарро.

– Ты должен просто понять, что у тебя, к счастью, есть столько возможностей, коих лишён твой брат. С рождения лишён из-за страшного выбора матери и жестокости отца. Из-за них он наказан, но ведь совсем не виноват в том, что выжил. Может быть, он этого даже не хотел, да и сейчас не хочет. Маленькие радости, Лазарро. Возможность самому поднять руку, услышать свой голос, открыть глаза и пойти туда, что он видел перед собой столько лет. Он лишён всего. Лишён будущего, потому что у него не будет возможности увидеть весь этот мир, познакомиться с другими людьми, полюбить и страдать от неразделённой любви, дружить и учиться на своих ошибках. Это звучит очень жестоко, но именно он отрабатывает грехи ваших родителей. Не делай хуже, ладно? Просто не делай этого, – поворачиваясь, кладу ладонь ему на грудь и натягиваю улыбку.

– Ты и мёртвого задолбаешь своей добротой. Он выберется из гроба ради тебя. Птички ещё не запели, чтобы поддакнуть тебе? – кривится Лазарро.

Цокаю и закатываю глаза.

– Твердолобый истукан ты, – обиженно произношу. – Если ты не собираешься идти к нему, то поехали домой. Не тяни время, Лазарро. Я бы тоже хотела поскорее уйти отсюда, потому что всё это мне напоминает то, что пережила рядом с матерью.

Отхожу на шаг и недовольно складываю руки на груди, буравя его раздражённым взглядом.

– Константин, – выпаливает с отвращением Лазарро. – Его имя Константин. Отец ждал чуда и назвал его именем какого-то святого или что-то вроде этого. А я был просто Лазарь. Никто. Лазарь. Бесчувственное. Сухое. Холодное. Жестокое. Грёбаное имя. Лазарь.

– Ошибаешься. Это тебе ближе. Тебе проще считать так. Не в имени дело, а в тебе. Ты можешь быть Лазарро. Можешь быть, вообще, Питером. Это всё чушь. Хватит. Не хочешь идти туда, я не заставляю, но стоять здесь и уговаривать тебя не буду. Не ищи себе оправданий в том, что ты так жесток к самому себе. Ты любишь боль. Любишь. Не только причинять её, но и упиваться ей. Тебе тоже нравится быть жертвой обстоятельств. Пошёл ты, трус…

Он рывком подскакивает ко мне и грубо хватает меня за подбородок.

– Что ты ляпнула? – шипит он.

– Трус. Трус. Трус, – с усилием двигаю челюстью, чтобы сказать это ему в лицо. – Трус.

В его глазах вскипает такая невероятная ярость, что я ожидаю удара. Сильного удара по лицу. Но Лазарро лишь отталкивает меня в сторону. Отшатываюсь и прижимаюсь к стеклу. Его взгляд становится настолько жестоким, что это меня до жути пугает.

– Не смей этого делать, – шепчу я.

Он резко разворачивается и идёт к палате.

– Лазарро! – Срываюсь с места, и мы вместе буквально вваливаемся в комнату. Он впереди, а я, ударяясь в его спину и стискивая рубашку пальцами.

– Дон Ромарис… мы… я… не ожидала вас, – раздаётся испуганный женский голос.

– Нет. Нет. Не доказывай мне, что ты не трус. Не таким способом. Это жестоко. Это низко. Это ужасно. Ты не чудовище. Ты не твой отец. Ты лучше его. Ты другой. Вспомни об этом, – быстро шепчу я. – Прошу… пожалуйста… не надо…

– Фабио должен был предупредить. Убирайся, – рыкает по-итальянски Лазарро. Жмурюсь от боли. Мои пальцы разжимаются, и я шумно втягиваю в себя воздух, когда мимо меня пролетает испуганная женщина. Я даже не успеваю её разглядеть, как дверь закрывается, и мы остаёмся в тишине. В отвратительной и опасной тишине.

Лазарро не двигается, а я боюсь, что он сейчас натворит ещё худших дел, чем раньше. Он зол и ненавидит себя. Не брата, а себя.

Выхожу из-за его спины и даже на секунду задерживаю дыхание, когда моему взгляду открывается просторная комната с кучей аппаратов и худой, болезненно худой парень, сидящий в инвалидном кресле. Он весь съёжился, но глаза, такие же глубокие орехового цвета смотрят осознанно и удивлённо. Моё сердце сжимается. Парень оказался очень слабым. Внешне, но в его взгляде горит сила, так похожая на ту, что я часто вижу у Лазарро. Они не особенно похожи внешне, потому что один здоров и мощен, а другой – болезненно худой и словно высохший, кожа и кости, да и те не выросли полноценно.

Парень переводит на меня взгляд и осматривает с ног до головы до тех пор, пока не задерживает его на моём лице. Никто не произносит ни слова, и я не могу больше молчать. Это напряжение невыносимо давит на меня. Это так страшно. Я чувствую необходимость защитить… Лазарро от него самого.

– Добрый вечер, Константин. Я Лавиния, – широко улыбаясь, иду вперёд и подхожу к нему. Наклоняясь, целую его шершавые щёки и выпрямляюсь.

– Мы пришли, чтобы проведать тебя. Говорят, ты любишь закаты и рассветы. Я тоже. Удивительно, сколько красоты можно увидеть в обычных солнечных лучах, правда? – мягко добавляю.

Пальцы парня двигаются. Слабо. Дрожат. Но он нажимает ими на какие-то кнопки вмонтированные в подлокотники кресла.

– Нравится, – раздаётся голос компьютера. Чёрт, главное, не расплакаться от сопереживания ему.

– Нравится, – повторяется ещё раз слово.

– Мне тоже нравится. Я в Италии впервые в жизни. Я родилась в Англии и долгое время жила там. Всё то время, пока не прилетела в Америку и не встретила Лазарро…

– Нравится. Нравится. Нравится, – перебивает меня мужской голос, смонтированный компьютером.

– Тебе нравится Англия? Я могу рассказать тебе о ней…

– Нравится. Нравится. Нравится, – быстро повторяются слова.

– Она. Моя! – раздаётся рычание за моей спиной. Я дёргаюсь от страха, а Константин переводит взгляд на брата, рывком дёрнувшего меня к себе.

– Она моя!

Недоумённо смотрю на Лазарро.

– Ты рехнулся? Это здесь при чём? – возмущённо шепчу на английском.

– Ему нравится не то, что ты хочешь рассказать, а то, что он видит, Белоснежка. Видит он тебя. Ты моя. Я не отдам. Я уже достаточно ему отдал, – шипением отвечает Лазарро.

Шокированная охаю от его нелепых выводов. Это же глупость! Боже мой, Константин инвалид, а я не первая красавица этого мира, чтобы вот так реагировать на обычную человеческую эмоцию радости от общения!

– Я ждал тебя, – неожиданно проносит лишённый эмоций механический голос робота.

И я, и Лазарро оборачиваемся к Константину. Тот впивается сверкающим и заинтересованным взглядом в Лазарро. Его палец скрючен, но он упрямо нажимает им на кнопки на подлокотнике кресла.

– Ты приехал. Я ждал тебя. Нравится. Я ждал тебя. Брат.

У меня спирает дыхание от этих слов. Локтем незаметно пихаю Лазарро в бок, а он с силой стискивает зубы.

– Пожалуйста, – едва слышно умоляю его.

– Останься со мной. Я готовил вопросы много лет. Я научился двигать пальцем. Я хочу говорить с тобой. Брат. Останься со мной.

У меня словно ком в горле застрял. Я даже шелохнуться не могу.

– Нравится. Красиво. Нравится, – Константин смотрит на нас. Он словно пытается улыбнуться, но его губы не двигаются. Они статичны.

– Я люблю смотреть на фотографии. Брат. Нравится. Красиво. Я ждал тебя.

Кажется, я сейчас потеряю сознание от бури эмоций, проносящихся через моё тело и сердце.

– Тебе показывали фотографии Лазарро? – нарушаю ставшее уже ненормальным молчание с нашей стороны.

– Да. Нравится, – Константин переключает ответ.

– Фабио часто к тебе приходит? – Отхожу от Лазарро, и парень что-то вновь нажимает на подлокотнике, подъезжая ко мне.

– Нет. Нравится. – Его коляска касается моих ног и немного толкает меня в сторону.

– Нравится.

Он как будто толкает меня дальше, и я делаю пару шагов. Константин едет на меня до тех пор, пока я не падаю на кровать. Тогда он останавливается напротив меня на пару мгновений и отъезжает назад.

– Ты хочешь, чтобы я сидела здесь? – уточняю я.

– Нет.

Константин смотрит на Лазарро.

– Ты хочешь, чтобы мы оба сидели здесь? – спрашиваю я.

– Да. Нравится. Я хочу говорить.

– Лазарро, – шепчу, бросая на него, замершего у дверей, вопрошающий взгляд, но он не двигается.

– Хорошо. Давай, говорить. О чём ты хочешь говорить? Тебе нравится Италия? – спрашиваю и натягиваю улыбку.

– Да. Нравится. Я не знаю.

– Ты не видел других стран?

– Нет. Не нравится.

– Хм, ты видел их на фотографиях, и тебе они не понравились?

– Нет. Нравится.

– Ты просто не знаешь, каково это – ездить по странам, и поэтому не понимаешь, нравится ли тебе Италия?

– Да. Да. Да.

Довольно улыбаюсь Константину.

– Знаешь, я тоже не была во многих странах. Я долгое время жила в Англии. Точнее, двадцать семь лет, и только недавно оказалась в Америке, в Нью-Йорке, а теперь здесь. Всё благодаря твоему брату…

– Больно.

Озадаченно приподнимаю брови.

– Прости? Мне не больно.

– Больно. Брат. Больно. Не нравится.

Обращаю умоляющий взгляд к Лазарро, чтобы он хотя бы что-то сказал, потому что я не разбираю того, что мне говорит Константин.

– Он думает, что я тебя бью, как отец бил нашу мать, и считает, что тебе больно быть со мной, – сухо нарушает молчание Лазарро.

– Да. Да. Не нравится. Больно.

– Боже мой, нет. Нет, – быстро мотаю головой. – Мне не больно. Лазарро другой, Константин. Вероятно, он просто выглядит немного злым и устрашающим, но это совсем не делает его плохим. Это делает его одиноким. Он своеобразный мужчина, но мне рядом с ним не больно.

Ложь. Не всегда рядом с Лазарро прекрасно, но уж точно, его брату не стоит об этом знать.

– Нравится. Хорошо. Да. Нравится.

– Она моя…

– Иисусе, Лазарро, да успокойся! – не сдерживаюсь я и повышаю на него голос. – Успокойся, чёрт бы тебя побрал! Ты совсем из ума выжил со своей обидой. Это уже ненормально, слышишь? Ты ведёшь себя, как урод сейчас…

– Нравится. Нравится. Нравится.

Удивлённо перевожу взгляд на Константина.

– Ты понимаешь английский? – шепчу я.

– Да.

– Прости, что я повысила голос, но он выводит меня из себя. Он наглый и неадекватный порой. Я не знаю зачастую, как, вообще, с ним говорить, потому что он не хочет вести диалоги. Ему не нравится говорить. Он молчит, молчит и снова молчит, а потом его прорывает. И когда его прорывает, то это ставит меня в тупик. Прости меня, Константин.

– Нравится.

– Тебе нравится, когда я рассказываю о нём?

– Да. Да. Да. Нравится. Да.

Тихо смеюсь и смачиваю губы.

– Что ж, раз Лазарро пока не готов сам за себя ответить, то я могу рассказать о нём…

– Белоснежка, – предостерегающе рычит Лазарро.

– Сам хочешь? – С вызовом смотрю на него. Он поджимает губы и вновь стискивает челюсти.

– Тогда это сделаю я. Итак, какой на самом деле Лазарро? Наглый. Ты это уже слышал. Ещё странный. Однажды он искал для меня рассвет. Это было довольно романтично, хотя в тот момент я этого не смогла оценить, потому что мы тогда не особо ладили. Но сейчас я благодарна ему за это. Рассвет был прекрасен. Лазарро порой совершает такие поступки, за которые хочется ему врезать, а потом это желание исчезает, как только он делает что-то неожиданно красивое. Он очень похож на розу, хотя почему-то, именно так он видит меня. Но нет. Таков он сам. Его бутон весь разорван и на стебле куча шипов. Вокруг него достаточно более прекрасных цветов, на которые смотреть порой куда приятнее, но именно его роза всегда заставляет возвращаться, чтобы приласкать её. Понимаешь, цветам нужны не только вода, солнце и перегной, но и внимание. С ними нужно разговаривать, даже когда они царапают тебя. Даже сквозь боль надо говорить, хотя это сложно, и иногда остаются незаживающие порезы, но итог всегда намного важнее, чем способ его достижения. Твой брат слишком колюч и не позволяет подарить себе ласку, – делаю паузу, смачивая губы.

– Нравится.

– Я могу сказать тебе, Константин, по секрету, что с этим мужчиной моя жизнь только началась. До того момента, пока я его не встретила, я была бесполезной, никчёмной и даже ничтожной. Я была никем. А с ним я узнала многое о себе. Поняла, что не так слаба, какой казалась сама себе. Поняла, что красота таит в себе сильную боль, и никакими деньгами не залатать душевные раны. Только человек может. Я поняла, что многое в жизни делала неправильно, но нашла силы простить себя за эти ошибки. Поняла, что порой поступала жестоко и не потому, что я ненавидела его, а потому что мне было внутри больно от непонимания и обиды. Я поняла, что всегда нужно давать шанс. Не всем, конечно. Нужно давать шанс тем людям, которые важны для тебя. Забывать плохое, но при этом помнить о последствиях. Ласкать молча и не винить себя за эмоции. Это живое. Это настоящее. И всегда можно найти в себе силы простить. Пусть наши пути и разойдутся, и это причинит боль, но знать, что ты простила, отпустила и не злишься на этого человека, намного лучше, чем жить долгие годы, страдая внутри и убивая себя. Ещё я поняла, что окружение имеет сильное влияние на всех нас. Особенное, родители. Они порой не справляются с ответственностью воспитания детей в здоровой атмосфере. Они ошибаются. Жестоко порой. И нужно простить. Ведь другие люди не виноваты в том, что ты когда-то был жертвой. Влияние сильно и глубоко разрушает сердце, но если в нём есть хотя бы немного тепла, то это даёт надежду на ещё один шанс прощения. Ещё один. Зачастую этого бывает достаточно. – Поднимаюсь с кровати и улыбаюсь Константину.

– Я прощаюсь с тобой, потому что мне нужно идти. Надеюсь, что твои закаты и рассветы, Константин, будут ещё ярче, чем раньше. И с каждым днём ты будешь находить для себя причины, чтобы писать новые вопросы и общаться с людьми. Прости, мне пора. – Быстро наклоняюсь к парню и целую его в щёку.

Обхожу коляску и иду к двери. Лазарро хватает меня за локоть. Бросаю на него быстрый взгляд.

– Сейчас твой ход, Лазарро. Здесь я больше не нужна. Я буду ждать тебя за дверью. Не разочаруй самого себя. – Снимаю его руку со своей и выхожу из комнаты.

Замираю на секунду и прикрываю глаза, шумно вздыхая. Пожалуйста, пусть они оба услышат меня и дадут себе шанс хотя бы на пару минут стать чем-то большим, чем жертвы. Пожалуйста, Господи. Пожалуйста.

Я нервничаю, глядя на закрытую дверь. Хожу туда-сюда по коридору и замечаю, что медперсонал наблюдает за мной. Они не подходят ко мне. Ничего не предпринимают. Просто смотрят, как и охранник, который шёл следом за нами. Я не знаю, что происходит в комнате Константина, но мне кажется, что время тянется очень медленно и проходят часы. Долгие и долгие часы, а на самом деле всего пять минут после моего ухода. А я всё мечусь. Кусаю губы. Ломаю пальцы. Покрываюсь потом. Мечусь снова и снова.

Раздаются шаги, и я вижу Фабио, направляющегося ко мне.

– Он там, – шёпотом говорю я.

– Я знаю, Лавиния. Здесь камеры. Я пришёл к тебе, – вполголоса произносит он, отводя меня в сторону.

– Что-то там случилось? Константин…

– Нет, там всё должно быть нормально. Не слышно ни выстрелов, ни криков. Так что, я пришёл, чтобы поблагодарить тебя. Лазарь будет обижаться и игнорировать меня, поэтому лучше нам не встречаться. А ты сделала многое для моей семьи. Делай это дальше, и огонь будет всегда гореть. Не бросай. Я всегда буду рад тебе помочь. В любой ситуации. Лазарь свой выбор сделал. Хороший выбор. Не хочется признавать, но он получил лучшее, что могло быть в этом мире. Дело не в женской красоте, а в том, как мужчина видит себя рядом с женщиной, каким становится его отражение в зеркале рядом с ней. И если ему это нравится, то он бросит весь мир к её ногам. Благословляю тебя, Лавиния. – Фабио неожиданно целует меня в лоб и крестит.

Молча он уходит, а у меня ноги дрожат. Что это было? Чёрт…

Я настолько устаю от нарастающего внутри меня напряжения, что в полном изнеможении падаю на стул, стоящий недалеко от комнаты Константина, и зарываюсь пальцами в волосы, нервно постукивая носами босоножек по полу. Наконец-то, открывается дверь, и я вскакиваю, чуть ли не падая, когда Лазарро выходит в коридор. Его лицо не выражает никаких эмоций. Он быстро направляется ко мне. Я вся сжимаюсь от страха, что сейчас он снова всё испортит, как неожиданно он обхватывает моё лицо ладонями и впивается в губы. Он целует меня жёстко, грубо и очень жарко. Он стискивает мою шею, врываясь в мой рот языком, и я отвечаю ему.

Лазарро отрывается от моих губ так же быстро, как и набросился на них. А у меня вновь поверхностное дыхание, шум в голове и яркие круги перед глазами.

– Мы уезжаем, Белоснежка. Твои гномы счастливы, – усмехаясь, он подмигивает мне, и я вижу, каким светлым может быть его взгляд, словно в него золота насыпали. Слава Богу…

Я не в силах о чём-то спрашивать сейчас, просто позволяю Лазарро чуть ли не бегом увести меня обратно к машине. Мы прощаемся с Италией прямо сейчас, оставляя позади ещё одну важную тайну.

Мы оба молчим. Я дремлю, совершенно обессилившая от неожиданных эмоций, пока мы в ночи не останавливаемся. Сонно оглядываюсь по сторонам. И мы совершенно точно приехали не в аэропорт. Лазарро открывает дверцу с моей стороны и подхватывает меня на руки, отчего я удивлённо охаю и хватаюсь за его шею.

– Что происходит? – шепчу я.

– Ты была права, Белоснежка. Я слишком часто наказывал тебя, не поощряя. Ты заслужила отпуск. И я хочу подарить тебе его. Сейчас. Со мной. На несколько дней.

Мои глаза удивлённо распахиваются, когда Лазарро выходит со мной на руках к длинному пирсу. Перед нами сверкает огнями огромная золотистая яхта, какие я видела лишь на рекламных плакатах в журналах и по телевизору.

– Прости? Я… я…

– Всем нужен отпуск, даже Боссам. На несколько дней, пока мы будем плыть до Фьюмичино, я собираюсь исполнить все свои обещания. Долой одежду, и впереди только удовольствия. Я покажу тебе самые красивые закаты и рассветы, Белоснежка. Я буду первым, – загадочно шепчет Лазарро, занося меня на чёртову яхту.

Кажется, мечты могут сбываться.