Глава 11

Анна

Пока мы тряслись по ухабам дороги к городу, разум мой, словно веретено, вновь закрутился вокруг водонепроницаемости ткани.

Будучи в прошлом студенткой нефтяного института имени Ивана Михайловича Губкина, я неплохо разбиралась как в физике, так и в химии. Эти предметы не были для меня китайской грамотой. Экзамены сдавались на удивление легко, будто сама природа наделила меня склонностью к математике и анализу.

Органическая химия, термодинамика, гидравлика — все это виделось не просто хаотичным набором формул, а стройной, почти музыкальной системой, где каждая нота, каждый закон, связан с другим невидимыми нитями. Учеба — это, конечно, познавательно, но настоящее волшебство начиналось там, где теория соприкасалась с реальностью.

Как сейчас помню, с каким упоением я рылась в учебниках по реологии* и коллоидной химии, пытаясь разгадать секреты этих капризных жидкостей — как они ведут себя в глубинах земли, под чудовищным давлением и в условиях, близких к кипению. Часами просиживали в лабораториях, колдуя над смесями, вымеряя вязкость, плотность и прочие параметры, мечтая сотворить идеальный раствор для определенных геологических условий.

Но истинным откровением стали факультативные занятия у нашего профессора, Владимира Владимировича Падерова. Ох, какие только алхимические опыты мы с ним не ставили! Именно он показал, как придать материи неслыханное свойство — отталкивать воду. Я узнала, что многие российские растения хранят в себе каучук — скромный одуванчик, горькая полынь, жгучий молочай. Где-то больше, где-то меньше, но он есть! Даже сам Сталин в свое время издал указ взращивать бересклет. В корнях этого кустарника пряталась гуттаперча — менее податливая сестра каучука, которую использовали для изоляции в электро- и радиопромышленности, в химических лабораториях, при пошиве обуви и даже в зубоврачебном деле.

А почему бы мне не создать такую чудодейственную жидкость, которая превращала бы обычную ткань в непроницаемый барьер, спасая от влаги купцов, солдат, стражников и всех, кому часто приходится бывать под открытым небом?

— О чем задумалась, красавица? — вырвал меня из размышлений голос дяди Феофана.

— Дядя Феофан, сейчас конец осени, работа на земле идет к концу. Наступает время покоя. Вот я и решила кое-что сотворить. Поможешь?

— Ишь, какая ты выдумщица, Аннушка, — хмыкнул староста, поглаживая свою бороду. — Но то, что ты делаешь, мне пока по нраву. Не стану пытать, откуда в твоей голове берутся такие мысли, но, если понадобится, — поддержу. Захочешь рассказать — расскажешь, не захочешь — не буду настаивать. Тайну твою сохраню, не сомневайся!

Я была несказанно благодарна ему за эти слова, но время для откровений еще не пришло. Сердце почему-то подсказывало, что прежней жизни мне не видать.

— Ты ведь замечал, дядюшка, что у гусей и уток, которые почти все время проводят в воде, перья всегда остаются сухими? Вода словно боится к ним прикоснуться, скатывается горошинами.

— А как же иначе, девица? Птица-то она себя смазывает клювом, вот и не промокает, — удивился староста моему вопросу.

— Вот, глядя на них, я и подумала — негоже человеку мокнуть, когда можно сделать так, чтобы вода сама бежала с ткани…

— Так ты хочешь ее жиром намазать? Да купцы на один жир столько денег потратят, сколько стоит весь их товар! — усмехнулся Феофан Алексеевич.

— Зачем обязательно жир? — серьезно возразила я. — Есть и другие пути. Не знаю, получится ли у меня, но почему бы не попробовать?

— Попробовать-то можно, но если нужно будет вкладывать большие деньги, то мы тебя на ярмарке не приоденем, так и будет наша невеста в ветхом рубище бегать, — представив себе эту картину, он расхохотался.

Но меня мало волновала его реакция. Главное — он не был против моих изысканий. Итак, в первую очередь нужны алюмокалиевые квасцы и парафин. Или, за неимением парафина (нефти-то здесь нет, вернее она есть, только не знают, как использовать), можно добавить соду. Опять же, вопрос — существует ли в этом мире и времени сода?

«Одни вопросы!» — нахмурилась я.

— Дядюшка, а как здесь обстоит дело с мылом?

Этот вопрос возник не просто так — жидкое мыло в лавке имелось, а вот брускового я не видела.

— А что с мылом? В Шуе варят поташное мыло*, но стоит оно недешево, так как продается в брусках.

— Много не надо, чуть больше фунта. И нужны алюмокалиевые квасцы.

— Слышал про такое, может, даже и видел, да значения не придал, — отодвинув шапку, староста задумчиво почесал в затылке.

— Тогда нам нужно заехать в лекарскую лавку. Они выглядят как порошок и используются при лечении некоторых болезней. Может, там и раздобудем. Останется только соду добыть.

— Что за зверь такой? — удивился староста.

— Если удастся найти, я объясню. Если нет, придется думать, как ее добыть.

— У меня такое чувство, боярышня, будто я не с девицей беседую, а с алхимиком самого царя-батюшки! Так бы и подумал, если бы ты не выросла на моих глазах.

— Раз уж мы с ним родственники, то наверняка и в его голове порой рождаются умные мысли! — съязвила я.

Староста цыкнул и огляделся.

— Доведешь своими речами до острога, Анна. Будь осторожна, когда говоришь о царе-батюшке.

— Прости, дядя Феофан, но злоба, словно ядовитая змея, клубится во мне на всех Романовых, хоть и течет в моих жилах их кровь…

Дальше ехали молча, каждый погруженный в свои мысли. Засветло въехали в Кострому.

Кострома, запечатленная в памяти прошлой жизни, разительно отличалась от увиденного: вместо каменных домов сейчас преобладали деревянные постройки, изредка перемежающиеся каменными особняками церквей и монастырей. Но сердце замерло у Костромского кремля с величавым Успенским собором, мимо которого мы проезжали. Я его помнила еще с прошлой жизни!… В сердце неприятно защемило.

Несмотря на ранний час, город уже бурлил жизнью. Купцы и ремесленники, спешили по своим делам, одни пешком, другие — на скрипучих телегах. Утренняя прохлада ещё держалась, но солнце уверенно заливало базарную площадь, предвещая теплый день. Ароматы свежеиспеченного хлеба, копченого мяса и душистых трав сплетались в густой, пьянящий букет, щекочущий ноздри и разжигающий аппетит. Гомон толпы нарастал с каждой минутой, словно оркестр набирал силу перед мощным аккордом.

Я огляделась. Мужчины в расшитых кафтанах и грубых рубахах, соперничая за внимание, выкрикивали цены на свои товары. Женщины в ярких платках, с придирчивостью знатоков, рассматривали ткани и украшения, ощупывая каждый лоскуток. Дети юркими тенями сновали между ног, пытаясь выпросить лакомства у торговцев. Эта картина живо напомнила московский Черкизовский рынок, в народе прозванный «Черкизоном». И на миг показалось, что я вернулась домой.

— Аннушка, что застыла, как изваяние? Задерживаться надолго не будем, что-то сердце неспокойно за Марфу! Вон, видишь, лавка готового платья, присмотри себе штуки три, потом тулуп новый купим, а после заедем в лекарскую лавку, может, и найдешь что для себя.

Я кивнула.

— А ты куда?

— К торговцам подойду, узнаю последние новости, затем к мясникам загляну. Может, свежее что привезли, заодно тебе мыла поищу. Фунта хватит?

— Да, дядюшка, спасибо!

— Беги уж, егоза.

Я вошла в лавку готового платья, где царил специфический, слегка затхлый запах — смесь трав, призванных защитить от моли, поношенной шерсти и дешевого мыла. Прилавки ломились от пестрых тканей, клетчатых пиджаков, юбок в горошек и блузок с оборками, каждая из которых громко заявляла о своей модной, но уже устаревшей сути. В углу, за высокой стопкой сложенных платьев, сгорбившись, сидела старушка. Она, не отрываясь, вдевала нитку в иголку, поправляя складки на выцветшем ситцевом сарафане.

— Бог в помощь! — поприветствовала я.

— Помогай Господь! — ответила она и устало взглянула на меня. — Приглянулось что, девонька?

— Обновку хотела приобрести.

— Выбирай, все на вешалке! — ответила она и указала рукой на уголок, заполненный темными, однотонными платьями.

— А других нет? — с разочарованием спросила я. Ни одно из них не пришлось по душе.

Портниха, обернувшись, оценивающе оглядела меня, затем, словно боясь спугнуть удачу, все же спросила:

— Деньги-то при себе?

— Есть, но мне нужно три красивых платья, более светлых тонов.

— Пошли за мной! — качнула она головой, указав на соседнюю дверь.

Я последовала за ней. Открыв дверь, она указала на ширму, за которой были спрятаны дивные сарафаны, кофты, юбки и платья различных фасонов.

Сначала схватила одно, приложила к себе и посмотрела в небольшое зеркало, в котором видела себя лишь по грудь. Затем примерила второе, потом третье… И так, перебрав платьев десять, остановилась на трех. Одно было изумрудного цвета, второе — цвета кофе с молоком, а третье — морской волны.

Взглянув на выбранное добро, она тут же огласила цену:

— Серебряный.

Я, не говоря ни слова, положила перед ней деньги.

Она с удивлением взглянула сначала на меня, потом на монеты.

— Ты чьих будешь, красавица?

— Анна я, Морозова, живу с няней и дядюшкой в Унже.

— Так ты внучка Ивана Глебовича?

— Да!

— Знаешь, милая, вот тебе сдача, отдаю тебе за полцены.

Она высыпала горсть медных монет в мою ладонь.

— Просьба у меня к тебе будет…

— Какая? — удивилась я.

— Не приходи больше сюда…! — ледяным тоном произнесла портниха.

Увидев, что я собираюсь спросить «почему», она остановила меня жестом руки.

— Не спрашивай, не скажу! А теперь ступай!

Я молча вышла из лавки, и светлое настроение угасло, словно свеча на ветру, под неприятной просьбой старухи.

Дядюшка Феофан, увидев меня с покупками, бережно протянул чистый мешок, куда я торопливо и сложила платья.

— Я взял два куска мыла, тулупчик тебе, а вот мяса не было… Что же ты такая невеселая? — Староста, склонив голову, пытливо вглядывался в мое лицо. Не выдержав, я поведала ему о разговоре с той злобной старухой.

— Вот ведь баба — ветрогонка*! — гневно проворчал Феофан. — Сколько лет прошло, а ей всё неймется.

— А что случилось-то?

— По дороге расскажу! Садись в телегу, едем до лекарского ларька.

До ларька мы добрались быстро. В этот выходной день вся округа бурлила на базарной площади, а мы, миновав шум, оказались у двухэтажного деревянного дома.

Лекарская лавка словно вынырнула из суеты, даря островок тишины и покоя. Густой бальзамический аромат сушеных трав, кореньев и смол обволакивал каждого, кто переступал порог. Пучки целебных растений и склянки с настойками, украшавшие стены, создавали ощущение уюта и защищенности. Тусклый свет, проникавший сквозь небольшие окошки, играл на начищенных до блеска медных ступках и пестиках, напоминая о таинстве приготовления эликсиров и снадобий.

За прилавком из темного дуба восседал сам лекарь — мужчина в летах, с седыми прядями, выбивавшимися из-под шапочки, и потускневшими от прожитых лет карими глазами. Его руки, испещренные мелкими шрамами от ожогов и порезов, знали цену каждому ингредиенту и умели смешивать их в нужных пропорциях.

На полках, выстроенных вдоль стен, царило организованное разнообразие. Здесь можно было найти всё: от простых травяных сборов для заваривания чая, до сложных составов для лечения серьезных болезней. В глиняных горшках хранились мази и бальзамы, а в стеклянных банках — сушеные ягоды, коренья и цветки. Каждый предмет был подписан аккуратным почерком лекаря, с указанием предназначения и способа применения.

— Почтенный господин, чего изволите? — тут же засуетился старик.

— Дочери кое-что нужно прикупить. Спрашивай, Аннушка.

— Мне алюмокалиевые квасцы требуются, есть такие? — спросила я, затаив дыхание и надеясь на положительный ответ.

— Для каждой хвори своя мера, сколько вам надо?

От его вопроса я замерла, не зная, что сказать, ведь еще не произвела расчеты.

— Давайте, сколько есть! — попросил дядюшка.

Хмыкнув и бросив на нас странный взгляд, старик нагнулся и вынул холщовый мешок с нужным мне порошком.

— Может, и сода имеется?

— Вы, наверное, имеете в виду зоду, барышня? — поинтересовался старик, и в его глазах мелькнули хитрые искорки.

— Да, именно её. Полфунта мне будет достаточно.

Заплатив за всё серебром, мы вышли из лавки. На прощание старик прищурился и произнес:

— С вами интересно иметь дело, барышня. Может, нам еще удастся побеседовать?

— Я тоже буду надеяться на встречу! — ответила я с улыбкой, а Феофан Алексеевич удивленно посмотрел на меня.

— С чего это, Аннушка, он приглашает тебя в лавку?

— Признал во мне не просто девушку, а ту, которая разбирается в алхимии. Видать, ему интересно.

— А ты разбираешься?

— Вот и посмотрим! — рассмеялась я.

Реология* —наука о деформациях и текучести вещества.

Фунт * — ≈ 409,5 г. Мелкая единица для розничной торговли продуктами и товарами, составляла 1/40 пуда, делилась на 96 золотников.

Поташное мыло* — мыло, приготовленное из древесной золы с добавление жира животных. Чаще всего оно было жидким, но впоследствии стали добавлять соль, для его затвердевания, и немного льняного масла для мягкости.

Баба-ветрогонка* — вздорная (нар.)

Зода* — так называлась в России сода, щелочь, окись содия, натрия. Зодовый, содовый.