Глава 20

Анна

Душа моя успокоилась. Дядюшка, бережно уложив в холщовый узелок два яйца, щедрый ломоть пирога, пузатую бутыль молока и горсть сыра, отправился в наш старый дом — накормить мальчонку. Вернувшись, доложил, что ребенок сытно поел и заснул богатырским сном на истрепанной временем её бывшей кровати.

Я легла спать, охваченная надеждой помочь Егорке, отплатить за доброту, что он когда-то проявил ко мне. Едва забрезжил рассвет, я вскочила, быстро привела себя в порядок и, зажав в кулаке серебряную монетку, поспешила в кузницу.

Кузница встретила меня ледяным дыханием. Клим появился чуть позже. В печи не теплилось даже искры, лишь пепельная пыль укрывала ее чрево. Кузнец принялся за работу неспешно, будто колдуя над магическим зельем. Сперва собрал сухой хворост, уложил его крест-накрест, затем достал из мешка уголь, тщательно перебирая каждый кусок, словно драгоценный камень. Движения его, отточенные годами труда, выдавали не только мастерство, но и усталость, будто каждое усилие давалось с непомерным трудом. Огонь не спешил поддаваться. Пришлось усердно поработать мехами, раздувая пламя, пока первые робкие язычки не лизнули уголь, разгораясь все ярче и яростнее. Я наблюдала за ним, спрятавшись за куст акации, и лишь когда огонь разыгрался в полную силу, вошла внутрь.

— Не спится? — Клим бросил на меня быстрый взгляд.

— Я не барыня, чтобы дрыхнуть до обеда! — отпарировала я и тут же спросила. — Заказ готов?

–Раз обещал, слово держу! — нахмурившись, процедил он. Затем, отойдя в угол, открыл дверцу старого, скрипучего ящика и вынул оттуда формы для свечей.

— Как просила, десять штук.

Я протянула серебряный и забрала заказ. Уже на пороге вспомнила о главном.

— Кстати, Клим. Эта работой я занимаюсь с бароном Покровиным, и у меня на нее привилегия.

— К чему ты мне это говоришь? — спросил он.

Но я успела заметить, как в глазах мужчины промелькнула тень испуга и досады. Значит, мои подозрения не беспочвенны, он хотел нажиться на этом.

— Просто предупредила! Как говорится, на всякий случай!

Выскользнула из кузницы и направилась к дому, стараясь не смотреть в сторону заброшенной избы, где сейчас прятался Егорка. А возле дома уже стояла карета Андрея Александровича.

При виде его кареты по телу пробежала дрожь. Не то чтобы я сильно ждала его, хотя, чего уж таить от себя, конечно, ждала. Старалась не думать о его приезде, гнала эти мысли прочь, как назойливых мух, но вот он здесь, его транспорт, который я узнаю из тысячи, стоит у ворот.

Остановившись перед дверью, глубоко вдохнула и выдохнула, пытаясь унять бешеное сердцебиение, и вошла в дом. Андрей Александрович сидел на своем излюбленном месте — в кресле-качалке, подарке местного столяра в день свадьбы Марфы и дядюшки Феофана. Мысль заказать такое кресло подала я.

— Доброе утро, Андрей Александрович!

— Доброе утро, Анна Глебовна! Очень рад вас видеть!

От его слов кровь прилила к лицу. Вроде бы ничего особенного, но в голосе звучал какой-то особенный, едва уловимый подтекст.

Положение спасла моя нянюшка.

— Не изволите ли, барин, позавтракать с нами?

— Не откажусь, Марфа!

Отличительной чертой этого века было изобилие пищи, пусть и простой. Важно было не поразить изысканностью, а накормить гостя так, чтобы тот с трудом поднялся из-за стола. Поэтому Настя поставила на стол кашу, щедро заправленную маслом, кислые щи, румяные пироги с разнообразными начинками, а Марфа предложила согревающий сбитень.

Меня всегда удивляло, как Андрей Александрович легко садится за один стол с простыми людьми, не испытывая ни малейшего дискомфорта. Ели молча. В доме за столом разговоры не приветствовались. После завтрака мы втроем отправились в кабинет старосты.

— Ваше благородие, есть у меня к вам просьба. У соседского мальчишки беда, и опять господин Красильников замешан.

 Феофан Алексеевич подробно рассказал о том, как я нашла Егорку в старой избе, и пересказал услышанное от него. Андрей Александрович задумался. Он перебирал в уме каждое слово, пытаясь понять, что именно так сильно его зацепило. Вроде бы ничего необычного, обычные деревенские страшилки о том, как дворяне обирают крестьян, но какое-то странное беспокойство не отпускало его.

— Я не могу дать тебе немедленный ответ, Феофан. Губного старосту нам велено не трогать, прослеживают, с кем он имеет дела. Все, о чем ты поведал, мы тоже слышали, но пока это лишь сплетни и пересуды, а нам нужны доказательства.

В этот момент до меня дошло, что Егорке не помогут. Внутри поднялась волна ярости. Я сжала кулаки, чтобы хоть немного успокоиться и не наговорить лишнего, но сдержать себя уже не могла.

— Или вы помогаете спасти мальчика, или я замолкаю! Разбирайтесь со всем сами!

Выставила условия и, увидев, как окаменело лицо Андрея Александровича, испугалась. Кто я такая? Наследница опальной боярыни. А он — барон, служащий государству.

— Не боитесь ли вы ставить мне такие условия, сударыня? — холодно произнес он.

— Аннушка! — ахнул староста, предупреждая меня, чтобы я замолчала, но меня уже понесло.

— Да вы человек, в конце концов, или кусок льда? — в моем голосе звучало отчаяние. — Если бы вашего ребенка продали, как скотину, в неизвестность, на верную погибель, как бы вы взвыли?

Дядя Феофан, не выдержав, заслонил ее собой от баронского взгляда.

— Ваше благородие, не слушайте ее. Баба глупая, с языка сорвалось… Не со зла она, просто у нас в деревне шепчутся о Захаре Матвеевиче, что не первый он грех на душу берет. Покупает, мол, детей у барина Хитрово, а потом находят их в реке, мертвых. Одних рыба объела, другие совсем свежие, только скинули…

Феофан замолчал, опустив голову, тяжело дыша.

— Договаривай, Феофан! — жестко приказал барон.

— Все тело изуродовано, живого места нет, изрезаны, исколоты, синяки черные, ноги-руки переломаны…

Скулы Андрея Алексеевича заходили ходуном, словно жернова. Кулаки сжались так, что костяшки побелели, но ни звука не вырвалось из его стиснутых губ. Только прерывистое дыхание выдавало бурю, клокочущую внутри. Слова Феофана, словно ядовитые змеи, проползли в сознание, отравляя каждый уголок души. Холодный, беспощадный гнев сковал сердце.

— До нас такие сведения не доходили… Хорошо. Показывайте мальчонку.

После слов дядюшки меня словно мешком картошки оглушили. То, что Феофан рассказал, было сокрыто от женских ушей.

Одевшись, мы вышли на улицу и направились к старому дому. Дверь оказалась заперта, но Егорку нашли спящим прямо на земляном полу. Мальчика бил озноб, жар нестерпимо палил. Учитывая, что внутри едва ли набиралось пятнадцать градусов, а от пола тянуло могильным холодом, надежды оставалось мало.

— Егор, Егорушка, что с тобой? — я принялась тормошить его, но он не отвечал.

— Отойдите, прошу вас, Анна Глебовна!

Барон отстранил меня и, бережно подхватив ребенка на руки, перенес на кровать, укрыл одеялом. Его здесь не было, все увезли… Об этих странностях я подумаю позже.

Маленькое тельце горело в огне. Его выкручивало и ломало под толстым одеялом, которое, казалось, лишь усиливало внутренний пожар. Лоб блестел от пота, щеки пылали неестественным, лихорадочным румянцем. Потрескавшиеся губы мальчик машинально облизывал, ища хоть каплю влаги. В бреду он бормотал бессвязные слова, то ли звал мать, то ли пытался удержать ускользающие осколки кошмарных сновидений.

— Я не лекарь, но думаю, что это не просто простуда, а грудная болезнь*. Отсюда лихорадка. Нужен знающий человек.

В этот момент дверь распахнулась, и в избу влетела мать Егорки, Фрося.

— Сыночек! — она кинулась к кровати.

Женщина упала на колени у изголовья и, обхватив пылающее тело сына, завыла от безысходности. Душераздирающее зрелище… Но не успели мы опомниться, как на пороге возник губной староста, а за ним, словно тень, маячил отец мальчишки.

— Ты знала! — зло бросил Никита, окидывая взглядом избу. — Мне пришлось все село обегать, искать этого сорванца. Если б не твое ночное отсутствие, я бы ни за что не догадался, где его искать…

— Что! Здесь! Происходит?! — барон произнес каждое слово отчетливо, словно чеканя их.

— Андрей Александрович! Вы меня помните? Губной староста, мелкий дворянин Красильников Захар Матвеевич. Мы с вами виделись не так давно в доме губернатора в Костроме.

— Припоминаю, Захар Матвеевич. И все же хотелось бы узнать, что вы делаете в этом доме?

— Так за мальчонкой пришел. Теперь он мой. Выиграл в карты у Юрия Богдановича. А вы сами знаете, карточный долг — долг чести!

— Мальчик останется здесь и пока поживет в доме старосты под приглядом. А когда поправится, я заберу его с собой. Ты, — он указал пальцем на Никиту, — сейчас же иди к дому старосты и скажи, что Феофану Алексеевичу требуется телега для перевозки больного.

Никита огляделся, посмотрел на губного старосту и, убедившись, что тот молчит, решился выполнить приказ барона.

— Ну как же так, ваше благородие?

— Неужели вы еще не поняли, что спорить со мной бесполезно? Или все же хотите потягаться?

— Нет-нет, что вы, Андрей Александрович! Я другого подберу.

— Кстати, об этом я и хотел с вами поговорить. Раз уж вы отказываетесь от этого ребенка и собираетесь взять другого за карточный долг, то мне, пожалуй, самому стоит обратиться к господину Хитрово, чтобы купить у него мальчонку…

Анна вдруг почувствовала, что этот разговор — не просто праздная беседа, что господин Покровин пытается выудить у барона какую-то информацию.

— Не беспокойтесь, господин барон! Я все решу сам!

Анна заметила, как в глазах Захара Матвеевича мелькнул страх. И Покровин тоже это увидел, потому что на его лице расплылась довольная улыбка.

Пока Фрося неотрывно сидела у постели сына, а оба барина обменивались колкостями, Анна вместе с дядей Феофаном поставила стеарин подогреваться. Затем взяла нитки, отмерила, отрезала три штуки, скрутила их и закрепила на крестики. Так она проделала со всеми формами. Осталось только залить их стеарином.

Когда была залита последняя форма, к избе подъехала телега. Все засуетились.

— Феофан Алексеевич поедет с ребенком, а ты останешься здесь! — отрезал барон Покровский, перехватив женщину за руку и пресекая жалкие попытки Фроси хоть что-то возразить.

— Как же так, ваше благородие? Он же сын мой! — пролепетала она, но я поспешно увела её в соседнюю комнату, подальше от господского взгляда и его ледяного тона.

— Молчи, Фрося, — шепнула я, стараясь успокоить её дрожащие плечи. — Не переживай. Егорка останется со мной, как только окрепнет. Разве я дам его в обиду? Барон обещал выкупить, а он человек слова.

Фрося рухнула передо мной на колени, и тихую комнату наполнили её горестные причитания.

— Боярыня… не оставляй дитятко! Никита совсем обезумел, не признаёт его своим, а ребёнок-то не виноват. Остальных детей словно оберегает, а Егорке спуску не даёт, то одним делом измучает, то другим, и так до самой ночи…

— Встань, Фрося, — мягко, но твердо сказала я. — Слышала же, в обиду не дам. И не боярыня я уже давно. Да, не крестьянка, но и за душой у меня ничего не осталось….

Барон Андрей Александрович заглянул в дверной проем, а я, улучив момент, подхватила Фросю и велела сидеть тихо, пока готовлю свечи.

Пока мы говорили, стеарин в формочках остыл и затвердел, и я, вынимая их, решилась на небольшой опыт. Подожгла лучину, а затем и фитиль одной из свечей. Увиденное поразило не только Фросю, но и самого господина Покровина.

— Как ярко горит! — с восхищенным вздохом проговорила Фрося, впервые за долгое время увидев в её глазах хоть искру надежды.

— Я не сомневался в вас, Анна Глебовна! — довольно улыбнулся Андрей Александрович, и в этот момент его лицо стало напоминать довольную мордочку кота, объевшегося сметаны.

Лихорадочная грудная болезнь * — так называли до 19 века воспаление лёгких или иначе пневмонию.