Глава 41

Анна

К дому барона мы прибыли к обеду, в сопровождении стражников, охранявших теперь дом опального губного старосты. По словам Сладкова Фёдора Юрьевича, этот мужчина достаточно погряз в темных делишках. Уже на обратном пути, когда мы заехали к нему, он перед Андреем Александровичем признался, что в его докладе императору в допросной прозвучало множество имен аристократов: Льва Измайлова, Николая Струйского, Алексея Метелкина и других.

Результаты обысков были ужасающими: в усадьбах нелюдей обнаружили камеры с инструментами для пыток. Там творились немыслимые зверства: крестьян расстреливали, избивали, насиловали и сжигали живьем.

Под парадной комнатой с изысканным плафоном в доме Струйского располагалась настоящая камера пыток, оснащенная таким арсеналом орудий, которому позавидовали бы самые свирепые инквизиторы. Хозяин дома, судя по всему, обожал "кровавые забавы", а его сын, унаследовав имение, с рвением продолжил "дело" отца.

Узнав об этих чудовищных преступлениях, Анна направилась к дому Хитрово с боевым настроем. Неважно, что он сам не участвовал в пытках, он был замешан в продаже детей и крестьян этим извращенцам.

В усадьбе, как обычно, нас встретил Афоня — старый слуга Юрия Богдановича. Узнав, кто прибыл, он распахнул дверь, но не учел, что вместе с нами сюда войдет и наша десяти человек стража.

— Хозяин дома? — не здороваясь, бросил барон. 

— Ддда! — заплетающимся языком пролепетал старик. — Вечор уходил, а вернулся нонче* только под утро. 

— Проводи нас! 

— Ну как же, ваше благородие! Господин почивает, не гоже будить. 

— Ты, Афоня, сейчас не о господине своем думай, а о себе в первую очередь. Юрий Богданович потерял все свои земли в Костромской губернии. По велению нашего государя императора Всероссийского эти земли переходят баронессе Морозовой Анне Глебовне, и на это имеется документ, подписанный самим Петром I…. Сам разбудишь хозяина или мне помочь? 

— Идите сами, ваше благородие, не хочу попадать под его горячую руку, а рука у него тяжелая, мои старые кости уже не выдерживают.

Андрей со стражниками отправились наверх, а старик, сгорбившись, словно у него вынули стержень, державший его до этого момента, опустился на край стула в гостиной. По морщинистой щеке скатилась слезинка, но он, казалось, не замечал ее.

— Афоня! — окликнула я старика. Мне всегда было тоскливо наблюдать за теми, кто, прожив жизнь, оказывался перед самой смертью никому не нужным. Он поднял на меня свои бесцветные глаза, в которых плескались тоска, обида, боль и смятение. — Я этот дом хочу отдать своему дядюшке, ведь я постоянно буду жить в Москве, а вам предлагаю остаться. Да и Марфе не будет одиноко, пока муж на работе, а летом родится ребенок — забот прибавится. Так ведь, дядюшка?

 Феофан Алексеевич удивленно посмотрел на меня. Он никак не ожидал, что я предложу ему переселиться в господскую усадьбу, и потерял дар речи. А я, чтобы он не успел отказаться, тут же повернулась к старику. 

— Вот и дядюшка согласен, и что ему не согласиться — завод рядом, каждый день не придется тратить время на дорогу, да и заглянуть иногда домой можно, хотя бы на обед…

Придя в себя, староста хмыкнул и пригладил усы. Афоня приподнялся, собираясь пасть передо мной на колени, но я успела перехватить этот порыв. Давно я заметила, как он передвигается по дому, значит, под старость у него сильно болят ноги. 

— Благодетельница наша, всю оставшуюся жизнь благодарить буду, — кланяясь, шептал он, пока я не прервала это: 

— А сейчас, Афоня, посидите в сторонке, пока мы будем разбираться с вашим бывшим хозяином, — попросила я, услышав наверху шум, крики и ругательства.

Стражники вытащили из комнаты мужчину, еще не отошедшего от очередной попойки, и, подхватив под руки, спустились на первый этаж. Его ноги заплетались, а тело извивалось, пытаясь вырваться. Он сыпал яростными проклятиями, срывающимися с его пересохших губ. Стражники выпустили барона, еле стоявшего на ногах. Стук упавшего на каменный пол тела, кажется, отозвался эхом в полупустой гостиной. Мужчина попытался встать, но ноги подкосились. 

— Барон Хитрово! Приказом императора вы лишаетесь земли в Костромской области и всего вашего имущества. Ныне хозяйкой этих земель стала Морозова Анна Глебовна. Прошу вас покинуть этот дом.

Видимо, до сознания барона Хитрово что-то стало доходить, и он растерянно огляделся. 

— Но как же, господа, у меня, кроме этих земель, ничего нет!

— Куда же они делись? — с ехидством в голосе поинтересовался Андрей Александрович. — Вам же после батюшки большое наследство оставалось. У Богдана Матвеевича, насколько я знаю, были земли с усадьбами в Подмосковье, в Симбирске, в Алатыре, так ты все проиграл?

Я смотрела на злое лицо своего жениха и понимала, что удивляться, в принципе, нечему. Боярин для своего дитяти старался, богатство наживал, строительством занимался, а этот жил на всем готовом — вот и результат. Разве в моем мире как-то по-другому?!

— Афоня! — обратился Андрей к управляющему. — Собери вещи своего бывшего хозяина и принеси сюда.

 Старик, кивнув, пошел выполнять поручение, а бывший хозяин усадьбы смотрел на него выпученными глазами, ещё не осознавая того, что в жизни остался совсем один. 

— Куда же я теперь? 

— Так и быть, наш возок довезет вас до Костромы по адресу, который вы назовете, и на этом наша помощь заканчивается. Идите к себе и оденьтесь. У нас, кроме вас, дел по горло. 

Чуть позже кучер барона Покровина рассказывал, как отвез его в одно место, потом во второе, и нигде мужчину не приняли. А высадив по третьему адресу, не стал дожидаться, тронулся в обратный путь. Чуть позже стало известно, что его, пожалев, подобрал монах, и до последнего дня Юрий Богданович работал и жил при мужском монастыре. 

— Жить захочешь — всему научишься! — усмехнулся Сергей Петрович, услышав такую новость. Дом мы всё же отремонтировали, и после долгих уговоров Феофан Алексеевич перебрался вместе со всеми в новую усадьбу. Больше всех, мне кажется, радовалась Марфа. А мы продолжали работать в Москве, на короткое время появлялись у дядюшки с няней. Решали вопросы с дядей Мишей, а также дали ему намек, как можно сделать первый антибиотик. Конечно, я точно не могла сказать, но помнила, что можно вырастить его на чёрном хлебе, положив в тёплое место и немного сбрызнув водой. Когда начнет плесневеть, нужно дождаться, когда она станет зелёной, только тогда соскрести. О том и рассказала дяде Мише. Затем попросила у него дневник его деда и объяснила всё, чего он раньше не знал. В том числе там была интересная заметка о коровьей оспе, которая не влияет сильно на человека, но может служить для вакцины от чёрной оспы. Наработок было много, как и идей, но не всё прижилось — видимо, ещё не настало время! 

Сама не заметила, как пролетели два года. 

Я смотрела в окно, держа одной рукой на животе, где недовольно пинался ребёнок, а второй рукой отодвинула шторку, чтобы посмотреть, кто приехал в гости. Увидев денщика императора, вздрогнула. Видимо, мне всю жизнь находиться под зорким наблюдением двоюродного деда… 

— Господин Ягужинский, прошу в дом! — произнёс Андрей, встречая незваного гостя. Я отошла от окна и призадумалась. Чувствовало моё сердце, что не просто так приехал Ягужинский, а по мою душу. Делать нечего, пойду к гостю. 

— Павел Игнатьевич, но вы же понимаете, что моя невестушка ждёт ребёнка, а вы её совсем работой закидали, — услышала я недовольный голос свекра и распахнула дверь. 

— Господин Ягужинский, какими судьбами оказались в Москве? 

— По приказу императора, баронесса! — подойдя, он коснулся губами кончиков пальцев. — Как бы ни были недовольны ваши родственники, но идти против желаний императора — не резон, чревато последствиями. Слова были произнесены не столько с угрозой, сколько с недовольством. 

— Ну что вы, Павел Игнатьевич, может, что-то не так поняли? Мы всегда были за батюшку нашего, императора Всероссийского, и за благо Отечества… Вы с дороги, граф! Обедать ещё рано, так, может быть, чаю? 

— Анна Глебовна, с радостью бы, но, увы, сегодня должен уже отправиться в обратный путь, а дел в Москве ещё много.

 Только сейчас обратила внимание, что мужчины стоят в ожидании, когда я наконец устрою своё расплывшееся тело куда-нибудь. Только успела сесть, как родные сели рядом, показывая, что я под защитой. Так приятно стало на душе. Гость устроился в кресле, но так, чтобы видеть моё лицо. 

— Итак, господин Ягужинский, слушаю вас! 

— Первое, что я хотел бы вручить вам, — это привилегии. Первая — на открытие завода по изготовлению каучука и перчаток. 

Он передал бумагу. 

Это было ожидаемо: мы посадили деревья для выделения из них каучука, а пока используем одуванчики. 

— Вторая привилегия — на изготовление чугунных труб… Вновь бумага у меня в руках. 

О, это забавная история! Мы гуляли по парку с его светлостью и его свитой и заметили, как работники чистили мусор, вытаскивая его из деревянных труб, предназначенных для канализации. Представляете, как смердело, какое амбре стояло?! Тогда я и предложила императору изготавливать канализационные трубы из чугуна… 

— Остальные две ещё на рассмотрении, но самый большой подарок — земли в Переяславль-Рязанском уезде его светлость передает вам вместе с 800 000 крепостных душ в постоянное пользование. 

Вот тут-то я и обомлела! «Хотела поднять свой род? Получи и распишись!» — пронеслось в голове. 

Видимо, из-за всех новостей, свалившихся на мою голову, организм не выдержал и решил отвлечь от насущных проблем другим способом. Я встала, чтобы проводить гостя, когда по ногам потекло. 

— Андрей, я рожаю! — вскрикнула от неожиданности…

Нонче* (или нынче) — народные сокращения от церковнославянского выражения «на оный час». В переводе на современный язык эти слова означают «в это самое время».