Глава 7

Анна

В день приезда, измотанные дорогой, мы обессиленные оказались в объятиях дома. Моя многострадальная пятая точка, казалось, еще долго будет помнить каждый ухаб и кочку, подбрасывавшие меня чуть ли не на метр ввысь. Поэтому сегодня я посвятила себя уборке, находя в этой привычной работе утешение и отраду. Марфа, бывало, дивилась моей спорости и ловкости, но сама больше тяготела к готовке. Так и делили мы обязанности, не вмешиваясь в дела друг друга. Первое время, конечно, она меня наставляла, но с четырнадцати лет я уже вполне справлялась сама.

Бедняками мы себя не считали, все же овцы, дойная коза с дочкой, куры — кое-какое подспорье. Но и до богачей нам было далеко. Маленький огородик, где мы выращивали овощи, да наши работящие руки — вот и все наше богатство. Вечерами мы предавались рукоделию, занимаясь вязанием и ткачеством.

Землю под зерновые от боярина Хитрово нам не выделили, ибо никакими обязательствами не были связаны. Васькин дом достался мне по распоряжению Земского главы после пожара, унесшего моих родных. А дом Марфы, что стоял на другом конце поселка, принадлежал ей по праву — был куплен и подарен еще моим дедом за верную службу.

В поселке был свой «черный угол», куда мы старались лишний раз не заглядывать. Там ютились бедняки и нищие. Стражники то и дело гоняли их, а не принадлежавших барину, частенько забривали в рекруты. Крестьяне же, обремененные большими семьями, никак не могли вырваться из цепких лап нищеты. Особенно после петровских указов.

Крестьяне были собственностью боярина: он мог их продать, обменять, словно скот. Мы же с Марфой считались однодворцами*. С одной стороны, отец Петра Великого, Алексей Михайлович Романов, лишил мою прабабушку всех земель. С другой — видимо, испытывал некое угрызение совести, видя, как потомственные дворяне влачат полукрестьянское существование, пусть и зажиточное. Может, кто подсказал, а может, и совесть проснулась, но после указа Петра Великого от 7 апреля положение ухудшилось для всех: холопы приравнялись к крестьянам и стали крепостными, приписанными к земле. Не знаю, да и гадать не стану, почему внучку боярыни он не обратил в крепостную, а оставил свободной — однодворкой. Эту историю Марфа рассказала мне, когда я немного подросла.

Но я не могла отделаться от мысли, что он присматривал за мной. Иначе, не миновать бы мне участи крепостной крестьянки, вместе с Марфой. Не старосте ли отдан тайный приказ? Не буду думать, что он только из-за этого решил жениться на нянечке!

— Дома есть кто? — громкий голос старосты пронесся по дому, рассекая тишину.

Марфа выглянула из-за занавески, скрывавшей нашу кухню, а я — из комнаты, где как раз заканчивала уборку. За время нашего отсутствия пыль успела осесть на всех поверхностях, да и вещи требовали переборки после дороги. Я только успела переодеться и приготовить чистую рубаху для вечерней баньки. Марфа уже затопила ее.

— Марфуш, покормишь меня? — спросил староста, хитро прищурившись.

— Как же могу отказать такому видному жениху? — хмыкнула она. — Руки мой, сейчас ужинать будем.

Подойдя к умывальнику, Феофан Алексеевич повернул голову и, подмигнув, произнес:

— Учись, красавица, если мужчина утверждает, что он в доме хозяин, не верь! Он не может принять самостоятельно ни одного важного решения без жены, это порой бывает чревато….

Странно было слышать такое откровение, зная, что в ту пору с женщинами особо не считались. Вспоминалась пословица, дошедшая из глубины веков: «Волос долог, да ум короток». Женщина, по мнению большинства мужчин, была рождена для определенной цели: выйти замуж, ублажать мужа и рожать детей…

Увидев строгий взгляд Марфы, Феофан Алексеевич вытер руки о рушник и сел за стол. Похлебка получилась наваристой и очень вкусной. Марфа знала толк в готовке, а я к тому же еще отварила несколько клубней картофеля. Все ели молча и с удовольствием, и только после того, как Марфа поставила на стол травяной взвар и мед, староста заговорил о цели своего визита.

— Марфуш, ты же помнишь, как перед отъездом я обещал перед нашими соседями сыграть свадьбу? Надеюсь, ты не передумала?

— Помню и не передумала! — твердо произнесла няня, уверенно глядя на Феофана Алексеевича.

Тот одобрительно крякнул и погладил усы.

— Заходил я сегодня в церковь, и батюшка Пахом сообщил, что после воскресной службы может нас обвенчать. Боялся, что придется перенести, да праздников нынче церковных нет, поэтому в обед обвенчает.

— Феофан Алексеевич, не торопимся ли мы? — растерянно спросила Марфа.

— Нет, моя разласка*, мы все делаем правильно! — твердо произнес он и взял няню за руку.

Почувствовав себя чужой на этом празднике жизни, я тихонько выскользнула из избы.

Бархатная бездна небес расцвела мириадами звезд, словно щедрый Творец рассыпал бриллиантовую пыль, а луна, кокетливо прячась за вуалью облаков, то появлялась, то исчезала. Вдохнув полной грудью теплый воздух, настоянный на ароматах ночных цветов, я опустилась на скамейку.

Просидела так я недолго. Ощущение чужого взгляда коснулось меня внезапно. Не тяжелого, осуждающего, а скорее любопытного, изучающего. Он словно опалил кожу, заставив невольно выпрямиться и обернуться. Но, конечно, в этой кромешной тьме, где лишь бледный лик луны освещал окрестности, никого не было. Отмахнувшись от навязчивого чувства, я попыталась убедить себя, что это всего лишь игра воображения, рожденная шелестом ветра в ветвях деревьев и свежим дыханием ночи. Но взгляд не отпускал… Дрожь пробежала по телу от этого неприятного ощущения. Я поднялась, чтобы уйти, и в этот момент дверь сама собой распахнулась.

— Доброй ночи, красавицы, а мне пора и честь знать. Завтра забегу, поговорим о свадьбе и о поездке в город. «О чем же они тогда говорили все это время, если не о предстоящем торжестве?» — мелькнула мысль, но я не стала зацикливаться, а поспешила в комнату.

Невероятная усталость ватным комом свалилась на меня, требуя сна.

Раннее утро ворвалось в избу ярким солнечным светом. По лазурному небу, играючи, плыли пушистые белые облака, словно неуклюжие кораблики, то медленно скользя, то ускоряя свой бег в погоне за ветром…

— Аннушка, соседские ребятишки за черникой собрались, не хочешь с девчатами в лес сходить? — поинтересовалась Марфа.

— Отчего же не сходить? Земляника и малина уже засушены, одна черника осталась. Где они собираются?

— Как обычно, на краю улицы, ближе к лесу. Одна не оставайся. Там, куда вы пойдете, болото рядом, так что будь осторожна.

— Нянь, да я уже не маленькая!

— Не маленькая, а порой ведешь себя, как пятилетний ребенок! — пробурчала женщина в ответ. — Вспомни, как в прошлый раз, когда за малиной ходили, забралась так далеко, что «Аукала» я тебя еще долго, когда все уже дома сидели.

— Зато какую крупную, зрелую малину нашла!

— Хорошо, что рядом с тобой косолапый не объявился, они охочи до таких сладостей… Иди уж! Девчонки ждать не будут, да и до жары нужно успеть.

На тропинке, неподалеку от моего бывшего сгоревшего дома, стояли пять девчонок. С Маришкой и Настеной я была знакома. Не то чтобы мы были закадычными подругами, но при встрече всегда останавливались поболтать. Чуть поодаль сгрудились мальчишки от шести до десяти лет. У каждого в руках — корзинка.

— Доброго денечка! — поздоровалась я.

— Доброго денёчка! — отозвались ребята вразнобой.

— Говорят, ты на ярмарку ездила! — воскликнула Настенка, и глаза ее загорелись в предвкушении интересного рассказа.

— Ездила, с нянечкой и нашим старостой!

— А правда, что у них скоро свадьба? — не унималась неугомонная Маришка.

— Феофан Алексеевич сказал, что после воскресного богослужения их батюшка обвенчает. Так, переговариваясь, мы двинулись в сторону леса. Хвойный лес встретил нас, отправившихся за черникой, прохладой и густым, смолистым ароматом. Солнце, робко пробиваясь сквозь плотный полог хвои, рисовало на мшистой земле причудливые тени. Под ногами хрустели сухие ветки, а тишину нарушали лишь негромкая болтовня девчонок и звонкие трели лесных птиц.

Я, как самая опытная из них, шла впереди, уверенно прокладывая путь меж поваленных стволов и густых зарослей папоротника. Мои глаза внимательно изучали землю в поисках темных ягод, притаившихся под широкими листьями черничника. За мной, чуть отставая, двигались Настя и Маришка.

Настенька, рассеянная мечтательница, больше любовалась красотой леса, чем сосредоточивалась на сборе ягод. Маришка же, напротив, относилась к этому занятию с азартом, стараясь обогнать подруг в количестве собранного урожая.

Чем ближе мы подбирались к краю болота, тем щедрее рассыпались черничные россыпи, и работа вспыхивала с новой силой. Пальцы, словно зачарованные, порхали над кустами, отправляя спелые ягоды в чрево корзин. Гомон стихал, уступая место сосредоточенному таинству сбора. Лишь изредка радостный возглас прорезал тишину, возвещая о находке — особенно крупной, налитой солнцем ягоде, которой тут же суждено было исчезнуть во рту.

В какой-то момент мы разбрелись, словно стайка перепуганных птиц, перекликаясь время от времени, чтобы не потеряться в изумрудном лабиринте леса.

Вдруг, за спиной послышался тихий хруст — предательский звук сломанной ветки. Я замерла, дыхание затаилось в груди, и медленно, с болью в каждой мышце, повернулась. Никого. Лишь шепот листьев, гонимых теплым ветром, касался щеки. Но на этот раз сомнений не было — я не ошиблась. Кто-то наблюдает, так же пристально, как и прошлой ночью. И это — человек. Не знаю, откуда эта уверенность, но она пронзила меня, словно ледяная игла.

Не чувствуя колючих объятий ветвей, царапающих руки в кровь, я сорвалась с места. Бежать прочь, из этой зеленой тюрьмы, в тепло и безопасность родного дома.

В слепой панике я не заметила, как заблудилась в самой чаще леса, как потеряла путеводную нить. И тут, словно из самой земли, передо мной возник старик. Высокий, с длиной, белой как лунный свет, бородой. На нем было длинное черное одеяние, напоминающее рясу монаха, стянутое на талии простой веревкой. Обруч на голове удерживал длинные седые пряди, не позволяя им застилать глаза.

— Негоже боярыне Морозовой вести себя, словно девка чернавка! — укоризненно покачал он головой, а я смотрела на него с неприкрытой настороженностью, с холодным недоверием.

— Кто вы?

— Старообрядец я, иногда нас называют староверами, но это не так. Мы в корне отличаемся от них. Прабабка твоя — боярыня Феодосия Прокопьевна Морозова — была нашей веры, исконно-русской, сподвижницей протопопа Аввакума.

— Я не прабабка. Из-за вас она приняла лютую смерть, а дед мой не прожил долго, изболелся весь. Где вы были, когда нашу семью постигла такая участь? Никто из ваших даже на глаза не показывался, а сейчас вспомнили? — с каждым словом ярость поднималась во мне, обжигая горло.

Нет, не за себя — за ту маленькую девочку, которую оставили без родных и близких, от которой отвернулись даже дальние родственники со стороны матери, назвав юродивой. Если бы не няня, кем бы я сейчас была?

— Не права ты, дева! — спокойно ответил старик, и слова застряли у меня в горле. — Мы хотели помочь твоему деду, ведь в свое время бабка твоя, в иночестве Феодора, многое сделала для нас. Но он отказался, обвинив нас в ее смерти…

— И правильно сделал! — буркнула я злобно.

— Бог лишь указывает нам путь, а последуешь ли ты по нему — зависит от тебя…

Однодворцы* — потомки служилых людей, нёсших дозорную и сторожевую службу на западных и южных границах в XVI—XVII веках, которые в дальнейшем не приобрели права российского дворянства.

Разласка * — это слово появилось на Руси после принятия христианства. Так ласково называли человека, с которым завязывались серьезные отношения.

Чернавка* — в древние времена так называли девушек, прислуживавших богатым женщинам и выполнявших так называемую «черную» работу.

Иночество* — термин, который может иметь разные значения в зависимости от контекста. Он описывает особый образ жизни, связанный с монашеством, уход от мирских забот и стремление к духовному развитию.